08.11.2016
Интервью

Андрей Лошак: «Журналист должен бить туда, где больно»

О печальных трендах, документалистике и о том, надо ли идти в профессию, «которой нет»

Андрей Лошак

– Какие крупные изменения, по-вашему, произошли в российской журналистике за последние несколько лет?

– Всё уныло. Абсолютный регресс, сворачивание альтернативных средств в медиапространстве. Серьезный удар – разгон «Ленты.ру», которая была лидирующим новостным ресурсом. Вызывают акционеров в администрацию президента, каким-то образом их там нагибают, после чего они вынуждены идти на такие вещи. На «Эхо Москвы» был накат, «Дождь» – бедняжка, «Новая газета» удивительным образом пока существует… Это тренд. В ситуации, когда очевиден курс на убийства оппозиционеров, когда все дошло до крайностей, не может быть другого тренда. Всё, что будет возникать вопреки воле администрации президента, будет жестко гаситься.

Существует некоторое количество репортеров, которые продолжают мужественно делать свое дело, вроде Лены Костюченко, но в целом и имен новых не возникает. Откуда им браться? Площадок нет. В связи с удушением независимых медиа пропала конкуренция, нормальная ситуация рыночного развития журналистики, как это было, например, в 90-е, в начале нулевых. Сейчас поляна зачищена.

То, что происходит в государственном сегменте, вообще не журналистика. Пропаганда и журналистика – диаметрально разные вещи. Мне жалко девочек и мальчиков, которые попадают туда в юном возрасте, потому что там их ломают через колено, и это уже искалеченные люди.

Остаются какие-то территории эскапизма, куда можно сбежать и заниматься там чем-то, что не касается напрямую интересов государства, например, наукой или путешествиями. Но вы при этом не имеете права на независимые точки зрения. Со мной такая история была. Я пошел на канал «Моя планета». Там мне сказали: старичок, за кадром ты можешь что-то делать, а показать твое лицо мы не можем, у тебя такой имидж в социальных сетях. Как сказал главный режиссер канала: довы*бывался. Я же пришел делать не про кровавый режим, а про путешествия. Но всё, «довы*бывался».

– Есть ли смысл сейчас идти учиться на журфак?

– Я не знаю, насколько должна быть сильной внутренняя тяга, ощущение миссии внутри человека. Надо очень четко отдавать себе отчет, что ты идешь в профессию, которой нет, и, соответственно, понимать, что в ближайшие годы интересной работы у тебя может не быть. Может и вообще никакой не быть. Я говорю прежде всего про телевизионную журналистику, потому что самый большой удар пришелся на телевидение, где нет уже ничего живого. Есть несчастный «Дождь», но сколько он может принять людей и сколько может платить? Для молодого человека, особенно если он не из Москвы, это очень тяжелый вариант. В регионах ситуация не лучше. В общем, что-то утешительное мне сказать молодежи сложно.

– Получается, не надо было поступать на журналистику?

– Нет, на самом деле, есть надежда под названием «интернет» – великая вещь, которая позволяет создавать стартапы с нуля. В интернете пробовать можно, там еще есть зона свободы. К сожалению, нет таких ребят, которые бы что-то создали, кроме «Look At Me», наверное. Это хипстерско-позерская история, которая переросла в нечто большее – создали своими руками серьезного игрока на рынке. Мне очень не хватает какого-то молодежного безумия, в хорошем смысле слова. Я все время пытаюсь найти какие-то интересные проекты. Возникают какие-то «Батеньки», «ВОС»… Этого мало. Создать веб-пейдж и освоить HTML даже я могу. Это сейчас достаточно легко капитализируется, если вы сразу не начинаете обличать кровавый режим, конечно. Доступность технологий, и те возможности, которые дает интернет – это круто. Просто вы, молодые люди, пока еще не поняли, что это прикольно – не просто постить фоточки в Instagram и писать в Фейсбуке, а объединяться и создавать некую общую творческую энергию. Говорю же, не хватает сильной какой-то истории, которая бы мне, сорокалетнему мужику, взорвала мозг.

– Медиаплатформы, которые объединяют в себе кучу форматов контента: текст, фотки, видео, аудио, ссылки разные – хорошая перспектива для будущего журналистики?

– Этим отличаются The New York Times и The New Yorker – делают хорошо. Но чтобы я увидел что-то такое, что меня бы поразило именно как новая мультимедийная штука, воплощающая в себе разные стороны, я не могу сказать. Безусловно, это явление, которое стоит изучать и, возможно, делать. Не уверен в жизнеспособности этого жанра, но сейчас этим интересно заниматься. Возможно, мы наиграемся, и все придут к черно-белому тексту с картинками. Это имеет цикличные формы развития. Например, в какой-то момент все сошли с ума и стали снимать «докудрамы» с историческими реконструкциями – практически художественное кино. Сейчас все вдруг поняли, что это дорого и бессмысленно, и опять вернулись к документальным фильмам, основанным на классическом закадровом тексте и серьезной работе с архивами.

– Кстати, о документальном кино. Почему вы начали делать именно документальные фильмы?

– Я до сих пор не уверен, что они документальные. Нет, пару документальных есть, но я по-прежнему считаю себя репортером. Например, «Путешествие из Петербурга в Москву» – репортажный сериал, но не документальное кино. Но и не совсем однозначный репортаж – где-то на стыке. Репортаж – это когда ты едешь и не очень понимаешь, что будет дальше. У нас в «Путешествии» было спродюсировано процентов 30 материала. А в документальном кино обратная пропорция – 70 процентов должно быть уже понятного и прописанного сценария. По тому, как тщательно мы монтировали и работали с аудиовизуальными штуками, этот фильм, безусловно, больше, чем репортаж. Мы снимали на кинокамеру с крутыми парнями. Репортаж обычно снимают с операторами, которым уже всё надоело.

Документальное кино мне очень интересно, но я не совсем умею работать со структурированной реальностью, как это должен делать документалист. Он сначала продумывает скелет истории, а дальше на этот скелет нанизывает реальность. У меня другой всегда был подход: я ныряю в эту реальность, а дальше она вокруг себя создает всё сама. Это непредсказуемый опыт, это всегда трип, который выведет непонятно куда. Это как раз то, что я бы мог посоветовать ребятам, которые хотят снимать жизнь.

– В одном из ваших текстов была фраза «Москва – это мы, а Россия – это они». Как думаете, знают ли вас в регионах?

– Я Россию больше не представляю. Раньше представлял,когда мы выходили в прайм на НТВ, было понятно, что смотрят все. Я с этим прицелом и делал истории, понимая, что я людям рассказываю что-то новое, именно то, что мы знаем здесь, в Москве. Я ощущал какую-то просветительскую миссию.
Сейчас есть ощущение, что сформировалась более-менее сознательная публика в интернете. Думаю, процентов десять населения, которые как-то более критически относятся к реальности, меня знают и смотрят. Попадает ли что-то, то же «Путешествие из Петербурга в Москву», за пределы этих десяти процентов, я не знаю. Фильм, конечно, более мощная штука, потому что это не текст или колонка умная, которую надо прочитать. Мне кажется, что он прорвался. Проблема, правда, в том, что «Дождь» выпиливает из сети всё, что не ими вывешено. Понятно, что они пытаются зарабатывать, но так они немножко подрезали фильму крылья. А потом перестали удалять. Если читать комменты на Рутрекере или в Youtube, видно, что это люди, которые не являются читателями моего Фейсбука, например, для которых подобный взгляд на Россию не явился чем-то важным. Мы показали обычную Россию. Мне 10 лет назад точно бы такая идея не пришла в голову, потому что в ней нет ничего интересного, это тоже говорит о деградации профессии – просто проехать из Питера в Москву и просто показать как живут люди на обочине…

Всё зависит от контекста. Он живой, особенно в России, где каждые 10 лет всё меняется, при этом за 100 ничего не меняется. Когда год рассказывают только о том, как живут Восточная Украина и Крым, начинаешь сатанеть. Еще показывают цифры, что народ все устраивает. Вот мы едем смотреть на этот народ, разговаривать с ним. В этом контексте оказалось интересно. Задача журналиста – тонко чувствовать контекст. Это конъюнктура, честная конъюнктура, потому что ты отвечаешь на запрос общества. Журналист должен бить всегда туда, где больно. Это правильная журналистика.

– Как думаете, как изменится суть профессии журналиста в будущем и изменится ли она вообще?

– Мы видим, что это уже не такое сакральное сообщество всезнаек, как раньше. Интернет и наличие камеры в телефоне изменили ситуацию. Теперь каждый может пойти снять что-то уникальное, попытаться прорваться куда-то и всё это опубликовать. Ты сам теперь медиа. Кто блогер, кто журналист, уже не поймешь. Идет некий «шифтинг» одного в другое. Здорово, наверное. Просто журналист больше не является чем-то эксклюзивным. При этом запрос на умную, аналитическую, расследовательскую журналистику существует.

– Валерий Панюшкин в одном из текстов на «Снобе», говоря о своем месте в профессии и о других журналистах, использовал термин «сбитый летчик». Как вы этот термин понимаете?

– Мне не нравится, что он и меня записал в этот список. Я не читал текст, но до меня доходили уже какие-то слова. «Сбитый летчик» – это тот, кто сломался. Его сбили, сил взлететь больше нет. Силы у меня еще есть, я сопротивляюсь, у меня есть идеи. Что-то сделать всегда можно, главное, что есть люди, которые хотят, чтобы я что-то делал. Если ты делаешь что-то интересное, ты всегда найдешь тех, кто готов с тобой работать за идею.

– В общем, какие-то пути развития у российской журналистики есть? Или совсем нет?

– Есть. Через те медиа, которые создаются в интернете. При этом не обязательно искать богатого дядю, который даст денег. Если ты молодой человек, ты учишься, то уже можешь начать создавать медиа – великий прикол этого времени, которого у нас не было. Мы могли делать какие-то стенгазеты (смеется), но вот так, чтобы с видео, с фото, с текстами, и чтобы еще это каждый мог увидеть, не только твои однокурсники, а вообще все…

– Выходит, всё зависит от нас и нам нужно сопротивляться?

– Абсолютно. Гореть. Любить жизнь. Сопереживать человеческому горю.

Posted on Categories Интервью

Добавить комментарий