19.02.2017
Интервью

Лида Калоева: «Ты очень быстро подсаживаешься на иглу несчастья»

О ноше социального журналиста, спасении всех и вся и доверии к попрошайкам

Лида Калоева

Лида Калоева, студентка факультета журналистики НИУ ВШЭ, вошла в топ-10 молодых и перспективных журналистов по версии Esquire, работала в «Йоде», написала серию материалов для сайта «Такие дела». Наибольшее внимание привлек репортаж о псевдоблаготворительных фондах, которые собирали деньги на лечение больных детей по всей Москве. Лида рассказала, почему работа в поле и борьба даже за маленькие изменения стали ее выбором.

— Как ты решила, что хочешь работать в сфере социальной журналистики?  

 — Это была совершенно случайная история. Я начала заниматься подобной журналистской деятельностью в 10 классе, меня взяли на стажировку. Тогда делала глупую работу, как и все начинающие журналисты – бегала по мероприятиям и отписывала, что на них происходило. В 11 классе была корреспондентом по оппозиции в маленьком СМИ, тогда меня и засосало. Я говорила с протестующими в Петербурге, и они просветили меня. Когда приехала в Москву, начала работать внештатником в «Йоде», потом в «Таких делах». Не могу сказать, что социальная журналистика это мой выбор, просто ты очень быстро подсаживаешься на иглу несчастья. Меня позвали работать в «Афишу», корреспондентом по культуре. Я сделала два текста, говорила с нидерландским куратором, с венской акционистской, которой уже 65, но ты их слушаешь и думаешь: «У вас всё так хорошо, очень интересно, но так благополучно, а где трагедия, кого надо спасать? Я готова!». Это ужасно страшная мысль, когда ты осознаешь, что в России ты отвыкаешь жить мирно и готов вечно бороться, за что-то страдать, обязательно геройствовать, жертвовать и дальше по списку. Россия как адская черная дыра, в которую всё засасывает.

— Ты готова всю жизнь выслушивать трагические истории с мыслью о том, что ничего особо не изменишь? Ты напишешь материал, но люди так и останутся в этой ситуации.

— Вопрос об изменениях спорный. Конечно в глобальном смысле это невозможно, мы уже не говорим о четвертой власти. Но есть несколько штук, которые я смогла переломить, работая московским журналистом в регионах. Когда я ездила в Новгородскую область, в маленькую деревеньку, там была ситуация, что людей выселяли из их домов. Для этой истории мне не нужно было разговаривать с властями, с прокуратурой. Я поговорила с героями материала, у меня оставалось два свободных часа до отъезда. Я зашла к ним в прокуратуру. На вахте сидела какая-то женщина, я спросила, как пройти к главному прокурору. Поднимаюсь к нему, стучусь, вхожу, показываю карточку прессы, диктофон достаю: «Почему вы допустили такую ситуацию?». Он такой: «Эм, мы слышали об этой ситуации, не думали, что она такая тяжелая». Они ей занялись, дома остались у людей. И это клево, хотя работа и была на микроуровне.

— Для тебя значимы реальные действия, а не тексты?

— Да, работа журналиста это рассказывать истории, передавать информацию, а не спасать всех и вся. Но бывает, что чувствуешь бессмысленность своего новостнического сиденья, и тебе очень хочется обязательно в поле, на поиски, и с этим ничего не поделаешь. За переработанными мини-историями стоят твои личные встречи с героями историй. Но никто не предупреждает, что такая работа журналиста очень жесткая. Перед тобой стоит человек и говорит: «Я сбежал из дагестанского кирпичного завода, если кто-то пытался сбежать, то им ломали ноги и давали «Парацетамол», нужно работать не меньше 13 часов». И ты осознаешь, что существует мини ГУЛАГ в современной нынешней России. Это и была тема, на которой я сломалась в том году, не смогла с ней работать дальше. Чем глубже роешь, тем больше понимаешь, насколько всё плохо, и с этим практически ничего нельзя сделать. Но между написать текст или броситься в борьбу, возить еду своим героям, я скорее за второе. Это журналистика честного сердца. Люди всё меньше и меньше готовы работать в полях. Им лучше сидеть дома, писать новости, а не идти туда, где может быть некомфортно, где увидишь страшные штуки, дикую несправедливость, к такому не все готовы.

— Близко к сердцу принимаешь услышанные истории или быстро отпускаешь?

— Пропускать через себя – важный элемент журналистской работы. Всё, что ты узнаешь, помогает не угаснуть. От этой информации легче не становится, от нее живется только тяжелее. Иногда я хочу просыпаться по утрам и думать, что всё вокруг благополучно. Но это такая маленькая жертва – нести тяжесть этого знания взамен на то, что хорошо делаешь свою работу, даже не говоря об изменениях и влиянии.

— Ты писала о мошенниках, которые собирали деньги на улицах и в пробках якобы для больных детей. А как ты относишься к попрошайкам, это тоже афера? Может ли быть ситуация, когда человек реально попал в беду, и у него нет другого выхода?

— Моя маман всегда и всем дает деньги, я тоже так делала. Только после текста в «Новой газете» о нищенской мафии я начала задумываться. Я ненавижу попрошайничество как профессию. Бездомные, к примеру, это не всегда алкаши и не всегда их выбор. В случае с ними у меня всегда есть с собой, по совету любимой Елены Костюченко, запасная шапка и шарф. Нужно признать, что большинство жалостливых историй это обман и мошенничество. Но бывают и исключения. Однажды в вагоне метро я видела женщину, которая сначала мялась в углу, потом осторожно начала говорить, на половине речи заплакала, вышла на следующей станции, видимо ей было настолько смущенно и стыдно. Это самый главный признак, что человек в беде – ему очень стыдно просить денег у других, он не привык к этому, это не его образ жизни. Я максимально поверила этой женщине и подошла к ней. Ей сделали операцию, но восстановительный период затянулся. Она потратила все деньги на нахождение в больнице в Москве, и ей не хватает на билет до дома. Я спросила, сколько ей нужно денег. Женщина начала считать и достала 500 рублей из своего сапога. Эта деталь меня вынесла! Я отдала ей все деньги, которые у меня были, чтобы она смогла нормально добраться до дома.

— Ты сказала о Елене Костюченко. Она очень часто для своих очерков проживает несколько дней вместе с героями. Ты готова настолько погружаться в атмосферу для написания материала?

— Это большое мужество и профессионализм. Мне не хватит мужества. Если я так сделаю, толку от этого не будет. Недавно мой знакомый Ваня Чесноков из «Таких дел» жил несколько суток с бездомными. Очень крутая журналистская работа, даже не говоря о тексте, он хороший, объясняющий, но стилистически не гениален. Для меня человеческий мини-подвиг, который совершил Ваня, делает этот текст абсолютно потрясающим. С другой стороны ты переночуешь с героями, но если не сможешь сложить слова в предложения, то это тоже беда.

— О чем хочешь написать в будущем? Или все темы приплывают к тебе, как задание редакции?  

— На «Таких делах» мне дали только одну тему, которую нужно было срочно сделать – закрытие центра образования для детей мигрантов. Большинство тем придумываешь сам. И это очень важный навык. Темы везде и вокруг, почему-то разленились их придумывать. Необходимо выхватывать из общей картины дня детали, ощупывать взглядом окружающий мир. Недавно шла из корпуса на Семеновской и увидела объявление о наборе консультантов-диагностов для проведения медицинских процедур, опыт работы не требуется. Я его сорвала, вечером позвонила, чувствую, что это наметка нового материала.

Опубликовано Рубрики ИнтервьюМетки

Добавить комментарий