«Если летчиков так часто сбивают, значит, идет война»

О том, какое будущее ждет профессию, — журналист Валерий Панюшкин

— Нужно ли призвание, чтобы стать журналистом? Как это, например, бывает у поэтов? Или журналистике можно научиться?

— У меня есть два ответа на этот вопрос. В общем, мы делаем довольно простые вещи. Ничего такого особенного мы не делаем. Журналисты отличаются тем, что они все делают плохо. Пишут плохо, потому что есть специальные люди, которые хорошо пишут — они называются писателями, снимают журналисты тоже плохо, да. Последнее время опыт написания текстов в социальных сетях показывает, что вполне странные, непонятные люди могут вдруг стать ужасно популярными, средством массовой информации, и даже грамотность для этого не очень нужна. Получается, что если есть чутье на общественный запрос, то это талант современного журналиста. И это ужасно (смеется). Потому что люди довольно часто пишут не то, что думают, не то, что узнали, поняли, а то, чего от них ждут.

— Сегодня блогеры и СМИ — это примерно одно и то же. Действительно ли популярный блогер делает ту же самую работу, что и журналист?

— Блоги отличаются от СМИ полным отсутствием какой бы то ни было системы верификации фактов. В газете, например, предполагается некоторая система фактчекинга, которой более-менее принято доверять. Нет никакого способа отличить правду от лжи в интернете. Ее нет до такой степени, что никто уже даже и не пытается ее отличать. Заранее известно, кто что скажет, потому что есть заранее выбранная вами позиция. Важно выкрикнуть это первым, и тогда все будут вас «лайкать». Работа блогера — первым выкрикнуть какую-нибудь банальность. При этом важна именно банальность, потому что небанальность не понравится большому количеству людей. Профессия журналиста, как я ее помню, заключалась в том, чтобы найти какой-то факт. Предложить какое-то его объяснение, ранее не известное. И в этом смысле, конечно, журналисты и блогеры абсолютно разные люди. Но внешне никакой разницы между ними нет. И поэтому журналистская профессия уничтожается абсолютно. Если непроверенный факт продается так же хорошо, как проверенный, то для чего их тогда проверять? С этим ничего поделать нельзя. И нельзя будет поделать до тех пор, пока в интернете не появится какой-то механизм, как отличать правду от лжи. Пока его нет.

— В лекции на «Дожде» вы говорили о том, что с помощью ненависти легче добиться популярности. Как это, например, делает Навальный. Будут ли писать только о плохом или же найдется место разговорам о хорошем?

— Мир же стал совершенно невыносим. В обозримое время его либо разнесет к чертовой матери, либо люди как-то изменят свои отношения. Для понятного примера рассмотрим развод. Люди, которые любили друг друга, вдруг начинают со страшной силой друг друга ненавидеть. Если они нормальные люди, то у них отношения после расставания складываются. Вот что для этого нужно и какие изменения нужно пройти — не очень понятно, но при этом понятно абсолютно, что жить в такой атмосфере ненависти, в которой мы живем сейчас, совершенно невозможно. И либо мы друг друга разорвем, либо мы как-нибудь договоримся. После Октябрьской революции 1917 года в отделившейся от Советского Союза Финляндии произошла гражданская война, за время которой было уничтожено 30% населения. Оставшиеся 70% с удивлением поглядели на это и стали жить нормально. То есть как это будет, я не знаю, но либо отыщется какой-то способ разговаривать, основанный не на ненависти, либо мы убьем друг друга.

— Возникает вопрос: почему вы решили не вовсе уйти из профессии, а все-таки остаться в ней, но писать на другие темы?

— Благотворительность — это единственная сфера, в которой можно что-то сделать. Поправить мир. Мы же начали с того, что журналисты в целом плохо пишут, плохо снимают. Единственное, что они делают хорошо — это влияние. Мы живем в ситуации, когда повлиять на политику — невозможно, на экономику — невозможно, на законы — невозможно, на суды — невозможно. Вместе с тем, в 1998-ом году, например, дети, больные раком крови, умирали в России в 98% случаев, а сейчас всего в 25%. И это сделали мы. Не я один, но я был одним из тех, кто это сделал. Примерно 4 тысячи детей каждый год, которые в 90-е годы и до этого умирали, теперь выздоравливают. Я имею к этому отношение. У меня есть ощущение, что я сделал мир лучше. Это вещь, которой значительно интереснее заниматься. У тебя получается что-то.

— В одной из своих публикаций на «Снобе» вы писали, что считаете себя «сбитым летчиком». Почему «сбитый»?

— Ты сначала занимаешься репортерством, потом ты становишься каким-нибудь обозревателем, колумнистом, редактором или тебя зовут куда-нибудь. И ты делаешь более стариковскую работу, где надо меньше бегать, зато больше думать. Моя подруга, Катя Гордеева, поехала в США и вдруг там увидела живьем Боба Вудворда. Приехала совершенно обалдевшая, ведь это как Пушкина встретить. А Боб Вудворд жив-здоров, он на какой-то важной должности. Очень уважаемый. А Уотергейт… когда это было? 60-е?…

— Начало 1970-х.

— Да. Ему, получается, сейчас около 70-ти. И вы не назовете в России никакого 70-летнего журналиста, который продолжал бы действовать. Все те, кто были журналистами в 70-ые — 80-ые, — их уже нет. И их опыт не используется никак. Все люди, которые работали журналистами в 90-ые годы, — их осталось… Венедиктов, разве что. Больше никого! А они что-то умеют, знают. Сергей Пархоменко прекрасный редактор, Андрей Васильев вообще гений. Но факт остается фактом, что лучший медиаменеджер Андрей Васильев не имеет вообще никакой работы. Как и Сергей Пархоменко. Ведет какую-то передачу на «Эхе», но главное его свойство заключается в том, что он редактор. Причем хороший. Все «сбитые летчики». Поколение младше меня тоже ведь потеряли работу ВСЕ. Можно находить исключения, но одно только перечисление звезд журналистики, которые не имеют работы, приводит нас к очевидной констатации того, что что-то там не так. У Леонида Парфенова работы нет. У Андрея Лошака работы нет. У Екатерины Гордеевой работы нет. У Олега Кашина работы нет. Ни у кого нет работы. Это простая система умозаключения. Если летчиков так часто сбивают, значит, идет война. Потому что в мирном небе авиакатастрофы случаются, но это из ряда вон выходящее событие. Когда косят всех, ты понимаешь, что мы находимся в состоянии войны всех со всеми, и уже хочется, чтобы она закончилась. Нет уже сил никаких.

— А стоит ли идти учиться на журналиста или все-таки получить классическое гуманитарное образование, например, историческое?

— Приемов, как в боксе, крайне мало, объяснить их можно за час. А дальше их нужно отработать, поэтому я не понимаю, чему журналистов учат. Зато я вижу, что журналистам страшно не хватает гуманитарного образования. Пока ты объясняешь какую-то сложную вещь, человек, который написал простой твит, уже обыграл тебя. Поэтому вот знаменитая история с вопросом про блокаду Ленинграда на «Дожде». Этот вопрос задан людьми, которые ничего не знают про блокаду, людям, которые ничего не знают про блокаду. В результате возникают разные истории, бешеная популярность, гонения, закрытие… И это все на основании полной белиберды.

— Как вы думаете, чего ожидать дальше? Так и будут писать только про то, что хотят видеть? И будут ли проверять информацию?

— Тут полное уничтожение и распад профессии не рассматривать, да? (смеется). Есть довольно много мест, где никакой журналистики нет. Нет собственного информационного поля. Первая вещь — нахождение некоего критерия достоверности. Совершенно не понятно, как этот критерий достоверности будет найден. Стоит вспомнить Новгородское вече, когда решения принимались силой крика. Но этот шум однажды институционализировался. Как-то, видимо, и здесь будет институционализирован. Вторая вещь — уровень терпимости. Пока он не появится, мы будем друг друга уничтожать, но однажды он появится, и те, кто останется, не будут уничтожены (смеется). Полагаю, что журналистика к тому времени очень сильно изменится. Это будет какая-то очень мало узнаваемая вещь. Посмотрите, как изменилась музыка. Когда мне было столько же лет, сколько сейчас вам, главной единицей музыки был альбом. Пластинка. Все! Этого нет. Все, за что бились, теперь не имеет значения. Примерно такая же вещь должна быть с журналистикой. Будет нечто новое, о чем мы сейчас и не догадываемся.