Почему мы сегодня не пьём кофий, соблюдаем дедлайн и хотим чё-нить понять

Филолог Юлия Кувшинская разрушает три мифа о русском языке

Миф первый: русский язык упрощается

– Да, он становится более демократичным в том смысле, что вошло в норму пользоваться разговорной речью даже на телевидении. Но слова не сделались проще, и их не становится меньше. Наоборот, у нас все больше терминов и заимствований. Обиходными, понятными любому студенту стали бэкграунд, фидбэк, дедлайн, это уже часть нашей жизни.

Юлия Кувшинская, филолог, доцент ВШЭ
Юлия Кувшинская, филолог, доцент ВШЭ

Язык вообще не может жить без заимствований. В русском очень много тюркизмов, заимствований из татарского, они уже стали вполне своими. Многие уверены, что сарафан, барабан, кафтан – исконно русские слова.

Если слово вошло в русский язык, разумеется, оно будет русифицироваться. Тут есть эстетический фактор. К примеру, кофе мужского рода ассоциируется у нас с тем напитком, который «кушали» аристократы в XIX веке. Это момент эстетический, статусный, социальный, но никак не лингвистический. Мы же говорим «московское метро», а не «московский метро», хотя метрополитен мужского рода. Нужно следовать естественным законам языка. Чтобы слово «кофе» осталось мужского рода, мы должны признавать вариант «кофий».

Миф второй: интернет извращает русский язык

– Эта тенденция, действительно, была, но сейчас пошла на спад. Стало ясно: чтобы собеседники тебя поняли, надо изъясняться на нормальном русском языке. Хотя остаётся практика употребления неполных предложений, сокращения слов – для экономии времени. Где-то отчасти воспроизводят произношение. Например, «че-нить» вместо «что-нибудь». Но таких слов немного.

Сейчас многие молодые люди овладели искусством «языкового превоплощения». На работе, допустим, они используют прекрасный язык, профессиональный, литературный, достаточно богатый. А в неофициальном общении – словно другой человек, разговаривает на молодёжном сленге, который многими воспринимается как хулиганский и чуть ли не блатной жаргон.

Миф третий: мат и нелитературный язык – одно и то же

– В борьбе «за чистоту языка» случаются перегибы. Некие «граммар-националисты» даже объявили себя надсмотрщиками, отгоняющими всех «нечистых» от нашего «чистого языка» – чисто фашистская установка. Лингвисты никогда так себя не ведут, им интересны новые явления, они хорошо знают, что язык очень сложен и разнообразен. В каких-то случаях, конечно, нужно исправлять. Скажем, мат оскорбляет окружающих, и я бы остановила человека, который им пользуется. Но бывает, бабушка говорит на трогательном просторечии, что ее внучок «ноженьки себе ободрал», а она ему «пирожочек принесла с капусткой». Зачем же ее поправлять, ведь это такая чудесная старомосковская речь. Вроде неправильная, нелитературная, но в обиходе вполне уместно просторечие, и оно не оскорбительно. Язык должен зависеть от ситуации.

Беседовала Мария ТимошенковаЮлия Кувшинская, филолог, доцент ВШЭ» width=»290″ height=»300″ /> Юлия Кувшинская, филолог, доцент ВШЭ[/caption]In general, any language cannot live without borrowings. In Russian there are a lot of Turkish and Tatar borrowings from the Tatar language, they have become completely habitual. Many people believe that sarafan (pinafore dress), baraban (drum) and kaftan (a kind of tunic) are native Russian words. If a word has entered the Russian language, it is bound to be Russified, which involves an aesthetic factor. For example, coffee is masculine and associated with the drink which aristocrats “ate” in the 19thcentury. This moment is aesthetic, social, indicating a certain status but in no way linguistic. We do say moskovskoye metro (in the neutral gender), not moskovski metro (in the masculine gender), though the word metropolitan (undergroung), of which metro is an abbreviation, is masculine. It is essential to follow natural laws of the language.

Myth two: the Internet distorts the Russian language

– There used to be such a negative influence, but now there is a downtrend. It has become clear that to be understood it is necessary to speak good Russian, although elliptical sentences and abbreviations are still used to save time. Sometimes one can come across phonetic spelling. For example, wut instead of what, but there are not many such words. Now a lot of young people have mastered the art of “linguistic transformation”. At work, for example, they use elegant Russian, professional, which is formal and rich enough. And in the informal communication they speak like a totally different person, talking in youth slang, which is widely perceived as aggressive and almost flash language.

Myth three: obscenities and non-literary language are the same

In the fight for the “language purity ” some would go to extremes. Some “grammar-nationalists” even proclaimed themselves overseers who drive away all the “impure” from their “pure language”, which is an absolutely fascist stance. Linguists never do this, as they are interested in new phenomena and they are aware that language is very complex and diverse. In some cases, of course, it is necessary to make corrections. For example, obscenities are offensive others, and I would stop the person who uses it. But sometimes a grandmother would speak in a touching vernacular language. Why should it be corrected, because it is such a wonderful old-style speech. It sounds incorrect and non-literary but in everyday life this vernacular is appropriate not offensive. The choice of linguistic means should depend on the situation.

Interviewed By Maria Timoshenkov

Русская звезда в Поднебесной

Как в Китае «выкупили» Веру Житницкую

Вера Житницкая, актриса театра и кино, сейчас снимается в китайском сериале об истории любви советского диктора и китайской девушки. Действие происходит в 1960-е годы. Вера рассказывает о том, как по-разному подходят к съемкам в России и Китае, а также о своей любви к китайским традициям.

Вера Житницкая
Вера Житницкая
— Вы привыкли к главным ролям, но в этом сериале исполняете роль сестры главного героя. Не обидно играть второстепенного персонажа?

— Нет, совершенно! Конечно, к хорошему быстро привыкаешь, но сейчас я абсолютно счастлива и мне нравится то, чем я здесь занимаюсь. Это бесценный опыт работы в совершенно другой кинореальности, которая меня очень увлекает. К тому же это история о китайской девушке, так что я бы точно не подошла на главную роль.

— Как вы вообще попали в проект?

— Роль мне досталась странным образом. Одна актриса написала мне в социальной сети, что скоро пройдут пробы в новый проект для китайского телевидения. На пробах я жутко волновалась: режиссер, оператор и продюсер сериала специально прилетели в Россию из Китая, чтобы лично отобрать актеров. У них был всего один день, а претендентов безумное количество, нужно было проявить себя с лучшей стороны, выделиться среди всех. У троих из нас это получилось, и нам предложили роли, но, признаюсь честно, было очень тяжело.

— Хорошо ли вас приняли китайские коллеги?

— Китайцы очень гостеприимные и интересные люди. Мы многому можем у них поучиться, например, они гораздо терпеливее и спокойнее. С ними приятно и легко на площадке, ведь помимо русских партнёров нам приходится работать и с китайскими, мы играем на своем языке, они — на своем. Это бывает трудно, но команда и другие актеры всегда готовы прийти на помощь, подсказать что-то. В перерывах между съемками мы развлекаемся и шутим: учим друг друга нашим языкам, потому что произношение русскими китайских звуков и наоборот звучит очень забавно.

— Какие основные отличия в производстве сериалов у нас и в Китае?

— Китайцы очень организованные и трудолюбивые. У них все делается четко, быстро, по заранее согласованному расписанию. Снимать они стараются с одного дубля, поэтому перед началом съемок всегда объясняют нашу задачу по максимуму, чтобы не переснимать несколько раз. Конечно, иногда возникают определенные «трудности перевода», но это не сильно тормозит процесс.

Очень непривычно, что съемочная площадка готова к съемкам буквально за пять минут, настолько серьезно они подходят к процессу. В России все совершенно не так, съемки могут перенести, отменить, поменять в последний момент сцену, внезапно переписать сценарий — для нас это нормально, поэтому поначалу китайская точность казалась странной. Сейчас я привыкла и понимаю, насколько это на самом деле облегчает процесс. Этому нам явно стоит поучиться у китайских коллег.

Еще у них обязательно обед ровно в двенадцать часов, даже если не досняли сцену, все должны передохнуть. Также параллельно работают три группы в разных местах, поэтому кино они снимают просто с космической скоростью.

Есть ещё одно отличие: если в России мы привыкли, что нам предоставляют график съёмок чуть ли не на несколько месяцев вперед, так что их можно совместить с другими съёмками, китайцы как бы «выкупают» актёров на весь период съёмок. Поэтому китайские актёры не могут сниматься больше чем в одном проекте. Мне лично в этом плане ближе наша система — не люблю сидеть без дела, если можно самостоятельно планировать свое время.

— Нравится ли вам в Китае?

— Честно говоря, я ждала от Китая чего-то ужасающего и совершенно непонятного. Думала, что окажусь в стране, где не говорят не то что на русском, но и на английском с трудом. На самом деле все совсем не так страшно, и найти общий язык с местными получилось почти сразу. Огромное впечатление на меня произвела природа — очень разнообразная, поэтому каждый город так или иначе остается в памяти. Я уже второй раз в Китае, и воздух здесь мне уже кажется родным, я даже по нему соскучилась. Думаю, вернусь туда еще не раз после окончания съемок.

— А какой был самый большой культурный шок, который вы испытали в Китае за это время?

— Когда мы приехали, было ещё достаточно жарко, и мы старались не упускать возможность посетить пляжи. Так вот, мы сразу заметили, что купаются в основном мужчины, женщин очень мало. Если они и появляются, то одеты в водолазные костюмы и чуть ли не в маске на лице, настолько они берегут белизну кожи. У них совсем другие стандарты красоты, и меня это очень удивило. Но в целом они такие же люди, просто со своей культурой, обычаями и, конечно, превосходной кухней!

— А вы бы могли продолжить свою актерскую карьеру именно в Китае?

— Переехать навсегда? Точно не планирую. Мне нравится местная культура, но Китай — не мой дом. Все-таки я люблю Россию и предпочитаю работать здесь, несмотря на все преимущества китайского рынка.

Андрей Лошак: «Журналист должен бить туда, где больно»

О печальных трендах, документалистике и о том, надо ли идти в профессию, «которой нет»

– Какие крупные изменения, по-вашему, произошли в российской журналистике за последние несколько лет?

– Всё уныло. Абсолютный регресс, сворачивание альтернативных средств в медиапространстве. Серьезный удар – разгон «Ленты.ру», которая была лидирующим новостным ресурсом. Вызывают акционеров в администрацию президента, каким-то образом их там нагибают, после чего они вынуждены идти на такие вещи. На «Эхо Москвы» был накат, «Дождь» – бедняжка, «Новая газета» удивительным образом пока существует… Это тренд. В ситуации, когда очевиден курс на убийства оппозиционеров, когда все дошло до крайностей, не может быть другого тренда. Всё, что будет возникать вопреки воле администрации президента, будет жестко гаситься.

Существует некоторое количество репортеров, которые продолжают мужественно делать свое дело, вроде Лены Костюченко, но в целом и имен новых не возникает. Откуда им браться? Площадок нет. В связи с удушением независимых медиа пропала конкуренция, нормальная ситуация рыночного развития журналистики, как это было, например, в 90-е, в начале нулевых. Сейчас поляна зачищена.

То, что происходит в государственном сегменте, вообще не журналистика. Пропаганда и журналистика – диаметрально разные вещи. Мне жалко девочек и мальчиков, которые попадают туда в юном возрасте, потому что там их ломают через колено, и это уже искалеченные люди.

Остаются какие-то территории эскапизма, куда можно сбежать и заниматься там чем-то, что не касается напрямую интересов государства, например, наукой или путешествиями. Но вы при этом не имеете права на независимые точки зрения. Со мной такая история была. Я пошел на канал «Моя планета». Там мне сказали: старичок, за кадром ты можешь что-то делать, а показать твое лицо мы не можем, у тебя такой имидж в социальных сетях. Как сказал главный режиссер канала: довы*бывался. Я же пришел делать не про кровавый режим, а про путешествия. Но всё, «довы*бывался».

– Есть ли смысл сейчас идти учиться на журфак?

– Я не знаю, насколько должна быть сильной внутренняя тяга, ощущение миссии внутри человека. Надо очень четко отдавать себе отчет, что ты идешь в профессию, которой нет, и, соответственно, понимать, что в ближайшие годы интересной работы у тебя может не быть. Может и вообще никакой не быть. Я говорю прежде всего про телевизионную журналистику, потому что самый большой удар пришелся на телевидение, где нет уже ничего живого. Есть несчастный «Дождь», но сколько он может принять людей и сколько может платить? Для молодого человека, особенно если он не из Москвы, это очень тяжелый вариант. В регионах ситуация не лучше. В общем, что-то утешительное мне сказать молодежи сложно.

– Получается, не надо было поступать на журналистику?

– Нет, на самом деле, есть надежда под названием «интернет» – великая вещь, которая позволяет создавать стартапы с нуля. В интернете пробовать можно, там еще есть зона свободы. К сожалению, нет таких ребят, которые бы что-то создали, кроме «Look At Me», наверное. Это хипстерско-позерская история, которая переросла в нечто большее – создали своими руками серьезного игрока на рынке. Мне очень не хватает какого-то молодежного безумия, в хорошем смысле слова. Я все время пытаюсь найти какие-то интересные проекты. Возникают какие-то «Батеньки», «ВОС»… Этого мало. Создать веб-пейдж и освоить HTML даже я могу. Это сейчас достаточно легко капитализируется, если вы сразу не начинаете обличать кровавый режим, конечно. Доступность технологий, и те возможности, которые дает интернет – это круто. Просто вы, молодые люди, пока еще не поняли, что это прикольно – не просто постить фоточки в Instagram и писать в Фейсбуке, а объединяться и создавать некую общую творческую энергию. Говорю же, не хватает сильной какой-то истории, которая бы мне, сорокалетнему мужику, взорвала мозг.

– Медиаплатформы, которые объединяют в себе кучу форматов контента: текст, фотки, видео, аудио, ссылки разные – хорошая перспектива для будущего журналистики?

– Этим отличаются The New York Times и The New Yorker – делают хорошо. Но чтобы я увидел что-то такое, что меня бы поразило именно как новая мультимедийная штука, воплощающая в себе разные стороны, я не могу сказать. Безусловно, это явление, которое стоит изучать и, возможно, делать. Не уверен в жизнеспособности этого жанра, но сейчас этим интересно заниматься. Возможно, мы наиграемся, и все придут к черно-белому тексту с картинками. Это имеет цикличные формы развития. Например, в какой-то момент все сошли с ума и стали снимать «докудрамы» с историческими реконструкциями – практически художественное кино. Сейчас все вдруг поняли, что это дорого и бессмысленно, и опять вернулись к документальным фильмам, основанным на классическом закадровом тексте и серьезной работе с архивами.

– Кстати, о документальном кино. Почему вы начали делать именно документальные фильмы?

– Я до сих пор не уверен, что они документальные. Нет, пару документальных есть, но я по-прежнему считаю себя репортером. Например, «Путешествие из Петербурга в Москву» – репортажный сериал, но не документальное кино. Но и не совсем однозначный репортаж – где-то на стыке. Репортаж – это когда ты едешь и не очень понимаешь, что будет дальше. У нас в «Путешествии» было спродюсировано процентов 30 материала. А в документальном кино обратная пропорция – 70 процентов должно быть уже понятного и прописанного сценария. По тому, как тщательно мы монтировали и работали с аудиовизуальными штуками, этот фильм, безусловно, больше, чем репортаж. Мы снимали на кинокамеру с крутыми парнями. Репортаж обычно снимают с операторами, которым уже всё надоело.

Документальное кино мне очень интересно, но я не совсем умею работать со структурированной реальностью, как это должен делать документалист. Он сначала продумывает скелет истории, а дальше на этот скелет нанизывает реальность. У меня другой всегда был подход: я ныряю в эту реальность, а дальше она вокруг себя создает всё сама. Это непредсказуемый опыт, это всегда трип, который выведет непонятно куда. Это как раз то, что я бы мог посоветовать ребятам, которые хотят снимать жизнь.

– В одном из ваших текстов была фраза «Москва – это мы, а Россия – это они». Как думаете, знают ли вас в регионах?

– Я Россию больше не представляю. Раньше представлял,когда мы выходили в прайм на НТВ, было понятно, что смотрят все. Я с этим прицелом и делал истории, понимая, что я людям рассказываю что-то новое, именно то, что мы знаем здесь, в Москве. Я ощущал какую-то просветительскую миссию.
Сейчас есть ощущение, что сформировалась более-менее сознательная публика в интернете. Думаю, процентов десять населения, которые как-то более критически относятся к реальности, меня знают и смотрят. Попадает ли что-то, то же «Путешествие из Петербурга в Москву», за пределы этих десяти процентов, я не знаю. Фильм, конечно, более мощная штука, потому что это не текст или колонка умная, которую надо прочитать. Мне кажется, что он прорвался. Проблема, правда, в том, что «Дождь» выпиливает из сети всё, что не ими вывешено. Понятно, что они пытаются зарабатывать, но так они немножко подрезали фильму крылья. А потом перестали удалять. Если читать комменты на Рутрекере или в Youtube, видно, что это люди, которые не являются читателями моего Фейсбука, например, для которых подобный взгляд на Россию не явился чем-то важным. Мы показали обычную Россию. Мне 10 лет назад точно бы такая идея не пришла в голову, потому что в ней нет ничего интересного, это тоже говорит о деградации профессии – просто проехать из Питера в Москву и просто показать как живут люди на обочине…

Всё зависит от контекста. Он живой, особенно в России, где каждые 10 лет всё меняется, при этом за 100 ничего не меняется. Когда год рассказывают только о том, как живут Восточная Украина и Крым, начинаешь сатанеть. Еще показывают цифры, что народ все устраивает. Вот мы едем смотреть на этот народ, разговаривать с ним. В этом контексте оказалось интересно. Задача журналиста – тонко чувствовать контекст. Это конъюнктура, честная конъюнктура, потому что ты отвечаешь на запрос общества. Журналист должен бить всегда туда, где больно. Это правильная журналистика.

– Как думаете, как изменится суть профессии журналиста в будущем и изменится ли она вообще?

– Мы видим, что это уже не такое сакральное сообщество всезнаек, как раньше. Интернет и наличие камеры в телефоне изменили ситуацию. Теперь каждый может пойти снять что-то уникальное, попытаться прорваться куда-то и всё это опубликовать. Ты сам теперь медиа. Кто блогер, кто журналист, уже не поймешь. Идет некий «шифтинг» одного в другое. Здорово, наверное. Просто журналист больше не является чем-то эксклюзивным. При этом запрос на умную, аналитическую, расследовательскую журналистику существует.

– Валерий Панюшкин в одном из текстов на «Снобе», говоря о своем месте в профессии и о других журналистах, использовал термин «сбитый летчик». Как вы этот термин понимаете?

– Мне не нравится, что он и меня записал в этот список. Я не читал текст, но до меня доходили уже какие-то слова. «Сбитый летчик» – это тот, кто сломался. Его сбили, сил взлететь больше нет. Силы у меня еще есть, я сопротивляюсь, у меня есть идеи. Что-то сделать всегда можно, главное, что есть люди, которые хотят, чтобы я что-то делал. Если ты делаешь что-то интересное, ты всегда найдешь тех, кто готов с тобой работать за идею.

– В общем, какие-то пути развития у российской журналистики есть? Или совсем нет?

– Есть. Через те медиа, которые создаются в интернете. При этом не обязательно искать богатого дядю, который даст денег. Если ты молодой человек, ты учишься, то уже можешь начать создавать медиа – великий прикол этого времени, которого у нас не было. Мы могли делать какие-то стенгазеты (смеется), но вот так, чтобы с видео, с фото, с текстами, и чтобы еще это каждый мог увидеть, не только твои однокурсники, а вообще все…

– Выходит, всё зависит от нас и нам нужно сопротивляться?

– Абсолютно. Гореть. Любить жизнь. Сопереживать человеческому горю.

Оксана Смирнова: «Не удивлюсь, если появится что-то круче, чем сайты»

Как первокурснице удалось стать звездой глянца, и при чём тут умение носить носки с лоферами

Известный в мире глянца человек, старший редактор GQ.ru Оксана Смирнова с первого курса журфака пишет о мужской моде. Мы встретились с ней в редакции GQ и поговорили о том, как ей работается в этом издании, о влиянии digital, о взаимоотношениях блогеров и журналистов в глянце.

– Оксана, Вас ведь пригласили работать в GQ благодаря популярности вашего блога?

– На самом деле мой путь был гораздо длиннее. Я и в FurFur работала в отделе моды, и на «Дожде». Но начало всему положил именно наш блог.

–А как первокурсницам журфака пришла идея писать о мужской моде?

– Нам с подругой (Яна Лукина, редактор Tatler, автор в GQ) тогда казалось, что в интернете на русском языке про мужской стиль ничего нет. Хотя, как мы потом выяснили, были, например, достаточно популярные мужские форумы, где обсуждали кожаную обувь за немыслимые для нас тогда деньги. Просмотры, тем не менее, собирали не их топики в форуме, а наши посты про то, почему русские мужчины плохо одеваются и как носить носки с лоферами. В общем, мы свою идею блога оформили и отнесли Васе Эсманову (создатель Look At Me), он лекцию на журфаке тогда читал. Через пару дней нам написала Юля Выдолоб, которая только-только из отдела моды «Афиши» перешла в отдел моды Look At Me, и сказала: приходите знакомиться. 2 июня 2010 года на Look At Me вышел первый пост блога LAD про классификацию летней обуви.

– Как вы думаете, почему ваш блог перерос в целый сайт FurFur? Есть ли секрет успеха?

– Мы писали о том, чего сами не находили в интернете, и Юля Выдолоб нам это позволяла. Когда ты только начинаешь, в тебе меньше сомнений. Тебя просят написать про топ-сайдеры или теорию малых дел, ты берешь и пишешь. Еще мы много работали: выпускали по два поста в неделю, и они собирали кучу лайков. Мы не боялись говорить о себе, разговаривали с главными редакторами глянцевых журналов, с дизайнерами, мы не боялись общаться с известными людьми.

– И как вы попали в GQ?

– Именно благодаря такому интервью, которое я брала для Look At Me у Михаила Идова, он тогда возглавлял GQ. А накануне наткнулась в Фейсбуке на сообщение о том, что они подыскивают авторов о моде на сайт. Я спросила, не нужен ли им автор, написала несколько пробных текстов, а через неделю мне предложили работать в штате на позиции младшего редактора сайта. Теперь я всем говорю, что нужно использовать любую возможность.

– Сейчас вы стали уже старшим редактором сайта. Чем ваши обязанности отличаются от того, что делает редактор печатной версии GQ?

– Редактор сайта работает постоянно. Если в журнале раз в месяц «сдача номера», то на сайте «сдача» каждый день. Плюс редактор сайта не только заказывает или пишет текст сам и публикует его, но и «рассеивает» заметку в социальных сетях, следит за откликами и статистикой, чтобы понять, все ли он правильно сделал, чтобы эта заметка нашла свою аудиторию. В общем, мы работаем всегда в аврале, а редакция журнала может позволить себе более спокойную жизнь в начале месяца. (Смеется). Нам нужно каждый день что-то писать и постить, а это не так уж просто.

– А разве вы не берете материалы из печатной версии на сайт, чтобы журнал был одинаково представлен в печати и в digital?

– Да, но мы же не выкладываем их так же, как они выглядели в журнале. Мы не можем себе позволить такие же заголовки, как в журнале, они просто непонятны в интернете. Мы делаем более ясные заголовки — видишь его и понимаешь, что найдешь, если кликнешь и окажешься на странице этой заметки. Иногда мы можем некоторые истории разбить на несколько маленьких и выпускать их на сайте отдельными статьями. Например, был у нас в журнале гид по офисному дресс-коду, материал на несколько разворотов, с картинками, правилами и советами. Мы их все выпустили по одному и объединили тэгом «офисный дресс-код».

Еще один тренд– переупаковка материала. За много лет в печатных СМИ вышло много масштабных историй. Найти их сейчас в интернете — проблема. Однако случаются инфоповоды, когда те старые истории перечитать нужно. В качестве примера: осенью 2013 года в журнале был материал про то, как чистить обувь. Мы его тогда сразу опубликовали на сайте, но рекордного количества просмотров не наблюдали. Осенью 2014-го в противный дождливый день мы снова берем тот пост и публикуем его в соцсетях со статусом в духе «никогда не мойте кожаную обувь водой» – и тут же собираем аудиторию.

– А как вы думаете, тренд на мультимедийность СМИ все еще есть? Или скоро один самый востребованный ресурс, например, сайт GQ вытеснит все остальные платформы журнала?

– Не уверена, что будущее за чем-то одним. Признаться, я не удивлюсь, если внезапно появится что-то еще круче, чем сайты. Если сейчас тренды продиктованы нам устройствами (появился iPad — придумали для него версию журнала, стали чаще потреблять контент с мобильных — сделали версию для мобильных), то вскоре, мне кажется, устройства будут меняться так быстро, что успевать под них подстраиваться будет невыносимо сложно. Тогда появится новый формат хранения контента, который будет упакован, скажем, в 20-ти значный код. Вводишь такой код в любое новое устройство, контент сам под него подстраивается и визуально отображается читателю самым удобным способом. Очень жду этого момента. Полагаю, настанет он раньше, чем нам кажется. Все слишком быстро меняется. Еще несколько лет назад даже Instagram не был так популярен, а сейчас его блогеров знают повсюду.

– А когда вы были блогером, сложнее было обратить на себя внимание, чем нынешнему поколению в Instagram?

– Не могу сказать, что было тяжелее. Если идея хорошая, она найдет свою аудиторию хоть в Инстаграме, хоть на форумах. Может, сейчас блогерам даже тяжелее, потому что когда начинали мы, не было такого количества конкурентов, были свободные ниши. А сейчас за что ни возьмись, это уже кто-то сделал. Но все еще можно найти выделяющуюся тему и обратить на себя внимание, как это когда-то сделали мы.

– Вы разделяете мнение, что блогеры отнимают хлеб у журналистов? Враждуют ли в глянце блогеры и журналисты?

– Ну, какие же мы враги, если блогеры теперь появляются на обложках Vogue и Tatler? Такое мнение бытовало несколько лет назад, тогда считалось, что блогеры более независимы. Мол, в журнале есть реклама брендов, о них в журнале и пишут. А блогеры пишут обо всем. С тех пор все быстро поменялось: блогеров заваливают продуктами разных брендов, присылают вещи в обмен на фото в Instagram, так что независимость их под вопросом. Это просто другой формат. Новость – она короткая, а заметка в блоге близка к формату колонки. Главное – это авторская позиция. Для ее трансляции у нас на сайте есть рубрика «Блоги». Поэтому мы, скорее, работаем на одно дело, но с разных сторон. Редакторы в заметках транслируют официальную позицию GQ, а колумнисты и блогеры — свою позицию.

– То есть чтобы попасть на страницы сайта GQ, не нужно учиться на журфаке, а достаточно быстрее всех написать в своем блоге о модных новинках?

– Не так важно, есть у тебя диплом журналиста или ты сам научился создавать востребованный контент. Ты либо умеешь писать ясно, либо нет. Скажем так, можно добиться успеха и без этого диплома. Журфак дает возможность получить колоссальное количество знаний и навыков, которые тебе потом пригодятся в профессии. От тебя зависит, воспользуешься ты этой возможностью или нет.

«Кремнистый» путь стартапера Марины

Как российский проект вырос в американском бизнес-инкубаторе

Марина Могилко, 26 лет, сооснователь и руководитель портала LinguaTrip для желающих изучать иностранные языки за рубежом. Живет и работает в Кремниевой долине (США). Марина рассказала, как создала свой проект и попала в один из крупнейших бизнес-инкубаторов мира.

— В России есть Сколково и другие бизнес-инкубаторы для стартапов. Как вышло, что вы оказались в американской Кремниевой долине?

— У нас были предложения и в России, но мы сразу должны были отдать часть бизнеса: к нам в совет директоров навязывались люди со стороны инвестора. Из-за этого просто исчезает мотивация работать над компанией, поскольку ее большую часть фактически отдаёшь. В Фонде развития Интернет-инициатив нам сказали, что проект никому не нужен и лучшее, что мы можем сделать — закрыться. А в Кремниевой Долине у нас получилось так: я общалась с представительницей проекта «500 Startups», и она сразу четко поняла проблему, поскольку сама искала школу за рубежом и не могла найти площадку, где можно было бы все сразу забронировать и купить.

— Какие были первые эмоции после получения приглашения в Долину?

Марина Могилко
Марина Могилко

— Мы долго к этому шли, долго ходили по собеседованиям с инвесторами, и длилось это более полугода. Было уже ощущение, что никаких инвесторов мы не найдем и просто будем медленно-медленно сами расти. Естественно, когда приглашение пришло, была какая-то эйфория! Причем пришло оно первого апреля, поэтому мы не верили — говорили, что это шутка. Собрались же мы достаточно быстро — буквально за два дня — и уехали!

— Если бы вам пять лет назад сказали, что у вас будет свой проект, с которым вас пригласят в акселератор Кремниевой долины, как бы вы отреагировали?

— Я бы не поверила! Было так забавно, я давно слышала про Долину, но была уверена, что никогда туда не попаду, потому что я не программист. Для меня это было чем-то крутым, но я не могла поверить, что я когда-нибудь как-то впишусь в технологические стартапы. Но, как оказалось, все возможно.

— Изначально в 2013 году LinguaTrip создавался как платформа для бронирования курсов за рубежом. А какие вы видите перспективы для развития портала?

— У нас такая цель: человек, который хочет учить язык, должен найти на площадке абсолютно все. Например, если он только начал и ему хочется попрактиковаться — мы создали возможность поговорить с носителями языка. Если он хочет сначала учить язык по Skype – у нас есть учителя, занимающиеся по Skype. Если он хочет поехать изучать язык за рубежом — у нас есть школы, даже на программы высшего образования мы тоже сейчас направляем. Я думаю, что мы продолжим укреплять позиции, потому что мы хотим заполнить весь спектр практики языка.

— У вас популярный личный блог на YouTube: почти 50 тысяч подписчиков. Можно ли считать его частью вашего проекта?

— Да, конечно. Я настолько люблю то, чем занимаюсь, что у меня нет разделения, где личная жизнь, а где работа — все перемешано! Я бы не сказала, что это 100% бизнес: это то, что мне нравится делать. В то же время блог действительно играет большую роль в бизнесе: у клиентов возникает больше доверия, когда они видят того, кто непосредственно делает компанию.

— Насколько часто бывает такое, что о вашем проекте люди узнают именно из YouTube, а потом приходят на ваш сайт и пользуются услугами: от подбора курсов до консультаций?

— Таких очень много! Иногда люди даже не думают, что хотят куда-то поехать, но смотрят блог и понимают, что это реально — в течение месяца собраться и поехать куда-то поучиться хотя бы на пару недель. И наоборот, есть такие, кто приходит на сайт, смотрят мои видео из блога, которые мы размещаем, понимают, что это все реально и решают: все, я точно еду!

— В своей книге «Почему никто не рассказал мне это в 20?» Тина Силиг, профессор Стэнфорда, утверждает, что не нужно бояться неудач, потому что они зачастую даже более важная часть процесса, чем успехи. Вы согласны с этим утверждением?

— Да, сейчас эта мысль очень популярна. Мне кажется, самое важное — когда после неудач ты встаешь и продолжаешь двигаться дальше, получается своеобразная «закалка» — ты знаешь, что уже был в подобной ситуации и как-то из нее выбрался.

— Назовите неудачи, с которыми вам пришлось столкнуться.

— Не знаю, насколько это можно назвать неудачей, скорее, это естественный процесс с его сложностями. Когда мы создавали LinguaTrip, у нас уже был похожий офлайн-бизнес в той же сфере. Мы начали делать LinguaTrip в 2013 году, когда начал потихоньку валиться доллар, все валюты поползли, и люди перестали активно ездить за рубеж. В 2014 году начались события на Украине, санкции, и люди вообще перестали ездить. То есть наш офлайн-бизнес был на нуле, и в то же время мы строили новый онлайн-бизнес. По идее, хуже времени нельзя было придумать: денег не было вообще, наш фаундер устроился на другую работу, чтобы реинвестировать зарплату в наш бизнес, самим себе зарплаты выплачивали по 3500 рублей в месяц, жили у родителей. Но потом, уже в 2015 году, когда мы запустили LinguaTrip, многие компании, не пережившие кризис, закрылись, мы же вышли на рынок и захватили клиентов.

— А что бы вы посоветовали тем, кто только начинает свой бизнес и сталкивается с неудачами и критикой со стороны окружающих?

— Надо понимать, что большинство людей через это проходят, но не все про это рассказывают — обычно любят рассказывать success-stories, но никто не любит рассказывать, как он сидел годами, что-то строил, а ему говорили: все отстой, все плохо. Сейчас таких историй появляется все больше и больше: на сайтах вроде Medium.com люди рассказывают свои истории, о неудачах в том числе. И когда ты читаешь и видишь, что человек сейчас уже успешен — это, наверное, больше всего мотивирует. Еще важно оставаться собой. Если решил стать предпринимателем, ты должен сам принимать решения. Даже если директор ФРИИ говорит, что тебе надо бы закрыть проект, потому что он наверняка не полетит, ты должен сам решать, продолжать тебе или нет. И это будет в любом случае более верно.