Антон Долин: «Рефлексия — лучшее обучение»

Кинокритик об искусстве и времени, в которое мы живем

Год российского кино подходит к концу. В сентябре Дирекция образовательных программ Департамента культуры Москвы запустила курс «История кино. XXI век» под кураторством кинокритика Антона Долина.

Вам задают много вопросов о кино. На какой из них вы больше всего не любите отвечать?

Больше всего — какой ваш любимый фильм. Вопрос принципиально не имеющий ответа, очень трудно объяснить, что отказ с моей стороны отвечать вовсе не говорит о том, что у меня такого фильма нет. У любого человека, работающего в кинематографе, таких фильмов бесконечно много, каждую неделю — новый. Вкусы обязаны быть подвижными, как подвижен сам кинематограф, иначе можно было бы назвать лучший фильм в истории кино и просто остановить этот вид искусства.

Другой вопрос, который всегда наводит на меня тоску – что посмотреть? До тех пор, пока я не пойму, кто мой собеседник, адекватно на этот вопрос не отвечу. Отсюда огромное количество претензий на Фейсбуке, которые на меня сыплются ежедневно.

Вы пришли в журналистику после окончания филологического факультета МГУ. Чему, прежде всего, вас научил филфак?

Тому, что в современной России филология — наука никому не нужная и никому не интересная. Заниматься ею можно только для развития мозга и души, но никак не для заработка и прокорма семьи. Мне пришлось уйти в журналистику с сожалением, это был вынужденный жест. Но сейчас я об этом не жалею, потому что журналистика привела меня к кино, а на филфаке я об этом и не помышлял, тогда кино было лишь одним из многочисленных увлечений.

На ваш взгляд, факультет журналистики – необходимая ступень для будущего журналиста?

Это — необходимое зло. Его существование легализует представление общества о журналистике как о профессии, которой можно владеть или не владеть, научить или научиться. Журфак – это возможность получить диплом и за четыре года обучения познакомиться с некоторым количеством интересных людей.

Главное образование – самообразование, особенно в случае любого гуманитария. Прикладным умениям учатся «в поле», теоретическим ты учишься, читая книги, смотря фильмы, ходя на выставки.

Из тех отличных журналистов, которых я знаю, две трети журфаков не заканчивали. Так что это, по большому счету, бессмысленно, тем более в России, где журналистика сейчас терпит перманентный и неизлечимый кризис.

Вы сами берете интервью у творческих людей, как разговорить такого человека?

Разговорить невозможно, а с разговорчивым можно болтать бесконечно долго и беседа получится неплодотворной. Секрет, наверное, стар как мир — надо говорить о том, что интересно не тебе, а собеседнику. Не нужно требовать того, что не входит в его компетенцию. Анализ фильма или художественного произведения — прерогатива критика, а не художника. Художник, анализирующий свой труд — плохой художник. Поэтому когда ты просишь режиссера рассказать о том, что он имел в виду, выстраивая ту или иную систему образов, ты его оскорбляешь тем, что не понял этого сам и пытаешься объяснить словами то, что он уже попытался объяснить с помощью символов. Лучше спросить о его политических убеждениях или о любимой музыкальной группе.

Если вы будете помнить, что все люди разные и интересоваться вашим собеседником заранее, у вас получится хорошее интервью.

Чтобы снимать, надо учиться, а чтобы смотреть?

Тоже учиться, только, как и в случае съемок кино, это может быть самостоятельное обучение, не обязательно идти в институт. Иногда достаточно много смотреть, много читать и много думать. Процесс рефлексии — это и есть лучшее обучение. Сейчас в среде режиссеров много так называемых «непрофессионалов» и они замечательные, талантливые люди. С другой стороны, есть отличники, максимум которых — съемки сериала для кабельного, мусорного канала. Это вопрос таланта и вопрос рефлексии.

Зачем учить людей смотреть кино?

Люди идут в кино по привычке, не понимая, зачем они это делают. В лучшем случае они понимают, что хотят хорошо провести вечер или развлечься. Но развлечения бывают разные. Для одних подъем на Эверест — развлечение, для других — каторжный труд. То же самое и с походом на Тарковского, например.

Разберитесь сами в себе, хотя бы отчасти, и поймите, чего вы хотите — это уже полдела. А после этого можно просто прибегать к разным рекомендательным сервисам и не прислушиваться к рекламным. Не все люди понимают эти совершенно априорные вещи.

Например, я на каждом своем разговоре (не могу назвать это лекциями) «Зачем смотреть кино» объясняю людям, что кино лучше смотреть на большом экране и в оригинальном звуке с субтитрами. Эти вещи кажутся настолько очевидными, но люди удивляются и даже потом пишут благодарственные письма.

В чем специфика образовательного курса, который вы сейчас курируете?

Этот курс родился из моей омерзительной занятости на многочисленных работах, которая не позволила мне прочитать полноценный курс из десяти лекций, и поэтому мне пришла в голову идея обратиться к девяти моим коллегам, чтобы каждую лекцию читал другой лектор. Тем самым достигается некая полифония, контрапункт. Курс читают люди делающие кино (режиссеры и сценаристы), люди, смотрящие кино (критики), люди, показывающие кино (фестивальные директора). Соответственно, это подход к современному кинематографу с трех разных сторон. Темой кино двадцать первого века я давно одержим, ведь мы живем в этом веке уже шестнадцать лет, но психологически до сих пор находимся в двадцатом, откуда большинство из нас родом.

Мы мыслим категориями времени, которое уже закончилось. Как это время изменилось, еще толком не исследовано. Мне кажется, такие образовательные курсы — это начало процесса осмысления.

Российское альтернативное кино — ответ на социальный запрос или подготовка общества?

Общество — и есть социум, это взаимный процесс. К тому же наше некоммерческое кино бесконечно разное, мы не можем делать никаких общих выводов на его счет, как и насчет коммерческого, в него входят и талантливые работы Жоры Крыжовникова, и бездарная продукция Сарика Андреасяна. Аудитория чего-то хочет, авторы хотят что-то показать, дальше они встречаются или не встречаются. С «Дуэлянтом» встреча произошла только отчасти, со «Сталинградом» и «Левиафаном» безусловно, а вот «Русский ковчег» Сокурова со своей аудиторией в России не встретился. Это не говорит о качестве фильма, речь лишь о том, случилась или не случилась «встреча».

Как вы относитесь к экранизациям?

Мое отношение базируется на аксиоме: книга не равна фильму. Давным-давно Андре Базен и Франсуа Трюффо придумали теорию автора, в соответствии с которой автором фильма является режиссер. Это очень простая мысль. Если режиссер ставит фильм по Льву Толстому, Толстой перестает быть автором произведения. Автор «Анны Карениной» — Джо Райт. Как только мы утвердим это, мы перестанем постоянно сравнивать экранизации с первоисточником. Никому не приходит в голову сопоставлять «Хронику Саксона Грамматика» с трагедией «Гамлет», при том, что шекспировская история взята из этой хроники. Никто не сравнивает «Сказку о золотом петушке» с новеллой Вашингтона Ирвинга, откуда Пушкин позаимствовал этот сюжет. «Ипполит» Еврипида и «Федра» Расина — две трагедии с одной фабулой.

Поймите, кино — это другое искусство, не литература. Точно так же литература использует музыку, изобразительное искусство.

Вы наверняка видели ролик, в котором сравниваются кадры из «Зеркала» и «Выжившего». Как вы считаете, это олицетворение плагиата или преемственности в кино?

Это, конечно, не плагиат. Мне само понятие, как и понятие компромата, кажется довольно искусственным. Понимаете, если существует два произведения искусства и оба нашли свою аудиторию, оба успешны по-своему — какая разница, что одно заимствует у другого. Если бы одно являлось копией другого, то копия не была бы востребована у аудитории. Понятно, что «Выживший» и «Зеркало» востребованы по разным причинам. А то, что Иньярриту очень любит Тарковского и его цитирует… Простите меня, Леонардо да Винчи цитировал работы Джованни Беллини, а Беллини — византийские иконы. И вообще, в иконах все друг друга цитировали. Тем не менее, Андрей Рублев, Дионисий, Феофан Грек неповторимы.

Это индивидуальное ДНК художника, которое есть всегда, вне зависимости от того, творит он по чужому канону или полностью изобретает что-то из головы. Давайте помнить, что голова состоит из того культурного багажа, который вы получили.

Вы можете цитировать неосознанно, и Юнг об этом много писал в своей теории архетипов. Например, кто-то напишет сказку о том, как герой сражался с драконом. Это вовсе не означает, что этот кто-то ознакомился с легендой о святом Георгии и эту легенду пытается копировать.

Как вы отдыхаете от просмотра фильмов?

Не смотрю, вот и все. Когда езжу в отпуск со своей семьей, на протяжении двух недель — ни одного кадра, ни одного фильма. Читаю книги, гуляю вдоль моря, играю с детьми, с собакой, слушаю музыку самую разную, просто переключаю свой мозг на что-то другое.

В чем, по-вашему, заключается рецепт хорошего кино?

Лично для меня рецепт один — фильм должен удивить. Это можно делать бесконечным количеством разных способов. Но если фильм удивляет, значит, в нем есть что-то новое, а это — первый признак таланта.

И напоследок, блиц. Назовите фильм, который:

  • вызвал слёзы: «Терминатор-2»
  • не достоин «Оскара»: «Тони Эрдманн»
  • посмотрел вчера: «Дом странных детей мисс Перегрин»
  • стыдно не посмотреть: «Барри Линдон»
  • хочется забыть: «Тот еще Карлосон»
  • напоминает детство: «Сказка странствий»

«В какой-то момент потребление перестает давать удовлетворение»

Андрей Уродов, создатель культового журнала “Россия без нас”

Андрей Уродов, создатель культового журнала “Россия без нас”, о том, какие СМИ сейчас интересно читать и почему русским подросткам надоели статьи про Музеон и про рестораны.

— Андрей, почему ты поступил именно на журфак? Давно ли у тебя появился интерес к журналистике?

— Я учился в физмате. В одиннадцатом классе прогулял информатику и пошел на олимпиаду по литературе, на которой меня приняли за умного. Так я не стал программистом и стал журналистом из-за одного прогула.

— Не разочаровался ли ты в журналистике? Ты видишь свое будущее, связанное именно с этой специальностью?

— Сложно разочаровываться в том, что ты никогда не делал. Я не работал новостником, репортером, фотокорреспондентом. Я вообще пока не занимался журналистикой. Поэтому и разочарований у меня никаких нет. Есть осадок от дерьмовых компаний, которые работают в этой сфере. Но так происходит в любом деле. К самой журналистике, как к какому-то внутреннему позыву обсуждать и рассказывать, это никакого отношения не имеет.

— Назови своих любимых журналистов, писателей, медийных личностей, на которых ты равняешься и которые повлияли на твою деятельность.

— Я до университета вообще не читал прессу и даже не знал, кто такой Прохоров году так в 2010-ом. Я тогда пришел домой к девочке, чтобы чаю выпить, а там ее мама оказалась. И она меня спрашивает, мол: «Что делать будешь после школы?» Я ей говорю: «Может на журфак пойду». Я так всем отвечал, кто интересовался, потому что не знал, чем я хочу заниматься в жизни. Она, видимо, подумала, что мы с ней на одной волне; начала затирать про президентские выборы: «А вы знаете кто такой Прохоров?» Я, немного замявшись, выдаю: «Журналист?» Короче с девочкой той у нас ничего не получилось. А журналист у меня любимый — Елена Костюченко.

— А каким российским СМИ ты отдаёшь предпочтение и почему?

— Кольте.ру — за то, что они уже который год на плаву и продолжают писать о том, что кажется важным им. Умер какой-нибудь литературный критик — мы напишем. И нам пофиг на то, что вы его не знаете. Должны, значит, быть в курсе. Читайте — просвещайтесь. Вот это крутой подход.

«Дождю» — за их спецпроекты типа последнего фильма Андрея Лошака.

Медузе и старой Ленте, старому печатному «БГ». Короче, я обычный человек. Радуюсь, когда вижу в ленте репортажи или статьи, где журналиста мало, а героя много. И человек говорит, а журналист молчит: чего-то там спрашивает иногда и дома потом в логическом порядке выстраивает абзацы расшифрованного текста.

— Где и как ты приобретал свои навыки журналиста вне вуза?

— Мне кажется, что мои навыки пока схожи с теми, что есть у любого человека, который закончил школу. Писать хотя бы на троечку нас там всех научили. Я какое-то время был внештатником в «БГ». Вот, наверное, и все, что я делал в журналистике. Из тех месяцев я вынес одно простое правило: «Андрей, пиши человеческим языком». За полезными советами лучше обратиться к тем, кто работает на «Дожде» или в «Открытой России», на «Коммерсанте». Благо, таких людей у нас много.

— Ты задумывался о том, как «Россия без нас» влияет на читателей? Могут ли такие проекты изменить общественные ценности?

— Мы изначально старались журналом выразить какой-то патриотизм, который присутствует в людях, живущих у нас в стране. Ну, чувство какое-то, которое существует обособлено от власти, национальной идеи, партии, президента. «Патриотизм», конечно, говорить не стоило, потому что это слово приобрело в нашей стране отрицательную ноту благодаря действиям власти. То есть, если ты патриот, то вот тебе ленточка, автомат и побежал «за Родину». Это подмена понятий. Но вот, к примеру, есть пространство русских дворов — и оно везде одинаковое — с небольшими изменениями от Балтийска до Чукотки. И это у всех вызывает какую-то одну необъяснимую эмоцию. И таких эмоций очень много, главное их найти. В России вообще хорошие люди живут, но про них никто не пишет и с ними никто не разговаривает.

Общественных ценностей сейчас в России практически нет, люди живут очень одиноко, особенно в регионах. Они никак не пересекаются друг с другом, а тем более с властью. Мы в журнале просто пытаемся их познакомить заново с самими собой и показать, что есть целые социальные группы, которые остались «за бортом». У них нет своего СМИ, нет своего языка в обществе.

Андрей Уродов и книга «Россия без нас». Фото: Маргарита Галактионова
Андрей Уродов и книга «Россия без нас». Фото: Маргарита Галактионова

— А как этот проект повлиял именно на тебя?

— Я похудел на шесть килограммов.

— Почему журнал приобрел такую популярность? Связано ли это как-нибудь с тем, что вы «вышли» за рамки интернета и начали публиковаться?

— Я бы не сказал, что он популярен. Просто люди устали читать про дрисню. Я так условно называю вещи, о которых пишут сейчас популярные среди молодежи издания. Все эти «давайте купим кроссовки, а потом пойдем жрать сэндвичи, гулять в Музеоне, обсуждать, какую крутую перепланировку сделали в спальных районах Стокгольма и сколько стоит медицинская страховка в Германии» — ну, это же просто какое-то насилие. Люди живут в говне, просыпаются — смотрят в окно на говно, идут в столовую и едят говно, а им говорят — нет, еще вот немножко, потерпи, друг, и ты отложишь деньги на новую пару кед, купишь путеводитель «Афиши», попутешествуешь под одеялом — почувствуешь себя счастливым. В какой-то момент потребление перестает приносить удовлетворение. Молодые ребята просыпаются в новых кроссах, а вокруг по-прежнему говно.

Наш посыл был как раз в том, чтобы рассказывать про живых людей в этом будничном аду и путешествовать в такие места, где красиво, просто потому что это всегда было так.

Короче, люди хотят жить и быть сильными, пока СМИ предлагают им посидеть в десяти модных ресторанах, сходить за шмотками, перенять чужой опыт — прочитать перевод какого-нибудь исследования по урбанистике, словом, попытаться по возможности ничего не замечать вокруг, получать какие-то псевдознания и не [говорить лишнего].

В последнее время появляются какие-то единичные хорошие материалы, но этого мало. Почему люди не читают, к примеру, «Новую газету»? Вот если бы она была сверстана, как издания LAM, – читали бы, я уверен. Короче, это какой-то крик в пустоту.

Выпуски журнала «Россия без нас». Фото: Андрей Уродов
Выпуски журнала «Россия без нас». Фото: Андрей Уродов

— В одном из своих интервью ты сказал: «Мы не пытаемся сделать журнал, который обращен только в прошлое». Таким образом, прошлое в журнале — это ностальгия, настоящее — это те символы нынешней жизни, которые вы находите по всей стране, а что тогда будущее?

— Будущее у всех свое, потому что его никто не сверяет с пульсом страны. Пульс этот постоянно пытаются найти, но то ли его нет совсем, то ли он уже и не нужен никому. Люди очень долго учились жить в своих микрогосударствах. И научились. Шеф на работе — это президент, прогул или опоздание — административное нарушение, выговор, позор, арест, расстрел — лишение премии. Поэтому лучше никому не перечить и тихо работать. В бюджетной сфере же какой-то ад творится. Многие люди в таких условиях уже лет двадцать прожили. Их микрогосударство ничуть не младше нашей страны.

Выпуск № 7. «Россия без нас». Фото: Андрей Уродов
Выпуск № 7. «Россия без нас». Фото: Андрей Уродов

— О чем важнее всего сейчас рассказывать людям?

— О людях вокруг.

— Сейчас многие молодые люди пытаются найти себя в таких же творческих проектах, но это не всегда выходит. Порой просто страшно иметь «собственный голос», который отличается от других, а иногда не хватает вдохновения или уверенности. Что бы ты посоветовал ребятам в начале их творческого пути?

— Быть с читателем на равных.

Георгий Розов: «Это было мучительно тяжело, но упоительно интересно!»

Как начал заниматься фотографией, как поступал в МГУ, и многое другое

Фотограф, журналист, автор нескольких книг по фотоискусству Георгий Розов поделился своей историей.

Мария Гребнева, первый курс, бакалаврская программа «Медиакоммуникации»: Занимались ли вы в детстве фотографией, рисованием или другим творчеством?

Георгий Розов: Были попытки рисовать акварельными красками в 14 лет, но я напоролся на то, что в семье никто не понимал, зачем покупать такие дорогие краски. Экономя на завтраках, скопил какие-то деньги, купил медовые акварельные краски. Не зная, что акварель нужно разводить и рисовать по мокрому,  я рисовал, как рисуют гуашью. И это как-то быстро заглохло. Были нехорошие кисти и краски, мне это не нравилось, бумага была плохая и неплотная, коробилась часто.

В школе я увлекался литературой и даже писал сочинения в стихах.

М.Г.: Кто повлиял на ваше решение заняться фотографией?

Г.Р.: Отец был заядлый фотолюбитель, ему нравилось повторять сюжеты из «Огонька». Картинки получались явно не огоньковского уровня, но для него было уже хорошо, если все резко, если черная точка на месте,  если все сочненько, тогда он ходил довольный собой. Он был технарь, по профессии  инженер-испытатель автомобилей. Техникой фотографии он занимался с большим удовольствием. Ему нравилось, как бумажка эта проявляется. Он мне показывал, и я запомнил, как происходит процесс проявления. Сам по себе  процесс  в душу запал, а вот художественная сторона фотографии прошла мимо.

В школе преподавала русский язык и литературу Нина Свиридова (прим. редактора: известный фотограф второй половины XX века.). Она была нашей классной руководительницей, водила на всякие экскурсии и там снимала. Фотографии даже частично сохранились. С точки зрения репортерства это были даже какие-то ученические работы. Я даже сейчас смотрю и удивляюсь, что такой талантливый человек такую ерунду снимал. А потом она ушла из школы, но благодаря ей я начал увлекаться литературой и  писать стихи.

М.Г.: Когда вы в первый раз взяли осознано фотоаппарат в руки?

Г.Р.: Когда я вернулся после армии, увидел на столе новый фотоаппарат отца «Зенит Е». Довольно примитивная штуковина, но тогда лучше не было. На него был надет телеобъектив «Таир-11», по тем временам поразительный, потому что на нем была очень маленькая глубина резкости. Я взял эту штуку, поглядел в нее на цветочки на окне и понял, что это крайне интересно. Побежал на улицу и начал снимать отражение солнца в разных предметах. В этот самый первый день я сделал штук 10 фотографий, где солнышко сквозь листик в дырочку проглядывает, как солнце отражается в луже сквозь листья. И тогда один мой приятель, который был старше меня, взял мои фотографии и сказал, что отнесет их на фотоконкурс в его институте, а там были люди со стажем по 10-15 лет. Он взял и анонимно выставил эту серию, она называлась: «Я вижу солнце». И я схватил первое место. И с этого момента я с фотоаппаратами не расставался.

Георгий Розов. Душ Шарко
Георгий Розов. Душ Шарко

М.Г.: Когда и как вы написали свой первый текст?

Г.Р.: Писать я начал сразу как пришел из армии: ходил и собирал анонсы, одно из таких заданий было написать анонс для передачи о Ленине. Мне поручили сходить к Карановичу (прим. редактора: русский актёр, режиссёр и сценарист) и сделать расшифровочку. Просто так кидали в воду, поплывешь – годишься, не поплывешь – не нужен никому. Тогда ведь не было интернета, и узнать кто такой Каранович я быстро не мог, меня никто не учил, как нужно готовиться к интервью. Пришел к нему и попал в какую-то другую среду из своего крестьянского домика, потом я увидел Светлова, его я узнал по газетным снимкам и тогда понял, что попал в Дом писателей.

Звоню я в дверь Карановича,  открывает пожилой человек. Признался, что про него ничего не знаю, тогда он полез на полку и достал энциклопедию Би-би-си о мировом кино, открыл, и там на букву «К» две страницы о Карановиче, и 15 фильмов, которые он создал.

В промежутках между фильмами заниматься нечем, и он писал сценарии для передач о Ленине на радио. Не хотел использовать прямую речь Ленина, поэтому создал сценарий на основе документов и писем, читали эти тесты разные актеры. Получилась интересная документальная серия, которую с удовольствием слушали.

Он мне все рассказал, я выслушал, что-то записал. Пришел домой, накидал большущий текст, затем вычистил и сократил, принес в редакцию, там его прочитали и сказали: «Хорошо, пойдет, мы еще сократим его, иди гуляй!». Через две недели я получил 9 рублей, по тем временам для меня это были огромные деньги.

М.Г.: Так как вы начинали работать без образования журналиста, как пришли к решению поступить в университет?

Г.Р.: У меня не разу в жизни никто диплома не спросил, ни фотографического, ни журналистского. Дело не в бумажке, а в образовании на самом деле. Можешь делать – с тобой будут работать. Я из технической семьи, и мне явно не хватало гуманитарных знаний. Когда начал писать, я это почувствовал.

Сначала пытался поступать в университет на истфак. Но трижды мне не хватило баллов на английском. Я на тройки английский сдавал, а нужен был очень высокий проходной балл, потому что было по 20 человек на место.

Незадолго до экзаменов четвертого года я уже почти отчаялся: уже у меня вот-вот ребенок родится, а без университетских подготовительных курсов я явно не добираю, а денег нет. Я подошел к тётеньке с английского и сказал ей прямо, что денег у меня нет, а ужасно хочется, попросил её помочь подготовиться. Она согласилась: «Ладно, приезжай ко мне домой». Я к ней приехал, дома у них была маленькая девочка, которая барабанила на пианино. И я стал снимать.

В следующий раз приехал с готовыми фотографиями – как бы расплатиться. Фотографии получились удачные, очень понравились. Её муж посмотрел на них и сказал: «Слушай, что ты забыл на этом истфаке? Ты же прирожденный журналист, не только пишешь, но и снимаешь блестяще!». Он меня убедил, я попробовал подать на журфак и прошел с первого раза.

Георгий Розов. Жанровые снимки

М.Г.: Были ли у вас трудные случаи, когда не получалось сделать хорошие снимки?

Г.Р.: У фотографов есть понятие «сопротивление материала». «Материал» — это те люди, с которыми ты работаешь, обстоятельства, место и освещение. Бывают самые разные обстоятельства, которые мешают фотографу. Предположим, расписание движения поезда не совпадает с событием, на которое ты спешишь, но надо как-то там оказаться вовремя, а поезд не идет. Что хочешь, то и делай, но будь вовремя, потому что фотограф обязан быть в нужное время в нужном месте. Бывает погода плохая, а тебе нужно снимать, это ведь тоже «сопротивление материала». Но фотограф должен выходить победителем, он не должен прийти пустым. Кровь из носу, а картинка должна быть.

М.Г.: Были ли у вас трудные ситуации, когда только ваши собственные знания помогали вам сделать хороший кадр?

Г.Р.: С Жириновским история была: нужно его снимать, а он на заседании. Меня привели к нему в кабинет, я поставил свет. Охранник спросил, хватит ли мне двух минут. Я ответил, что хватит. Подождал пятнадцать минут, потом влетел Жириновский, весь распаренный, садится и говорит: «Давай снимай!». Он быстро причесался, рубашку поправил и сделал нужное лицо. Я один раз нажал, и он убежал, а это был полосный снимок для журнала. Если бы я не умел снимать портреты, если бы сразу не поставил свет, если бы он не сделал правильного лица, а я бы не вовремя нажал, то у меня была бы фотография с кривым лицом.

М.Г.: Есть ли у вас такие истории, которыми вы гордитесь?

Г.Р.: Я был очень собой доволен, когда начал заниматься рекламой, потому что у меня пошла целая полоса открытий разного рода. Открывал для себя вещи, которых прежде о фотографии не знал. Нужно было как-то креативить и что-то изобретать.

Была такая история: приехали в Россию японцы и объявили тендер на строительство огромного гостиничного комплекса, где нужно было создать большую систему охлаждения «климат контроль», один общий кондиционер на все здание, который очищает воздух и создает нужную температуру. Им нужна была фирма, которая будет это все монтировать. А одна их наших фирм, претендующих на этот большой заказ, серьезно боролась за него. Заказ был примерно на миллион долларов, по тем временам огромные деньги, это было лет 15-20 назад. Конкурентов было много, больше двадцати. Тогда устроили выставку, где были стенды этих фирм.

Ко мне пришел молодой парень, которого наняли как PR-менеджера этой конторы, и предложил сделать рекламные фото. Я пошел на фирму и стал выяснять, что они собираются снимать, и как выглядит эта штука. Они  сказали, что есть подобная установка в другом месте, и нужно съездить туда, поснимать её. Она была расположена на первом и втором этажах промышленного здания, в каждой комнате располагались разные её части. Как же я это сниму? Во-первых, это в маленьких комнатах, там темно, а также некрасиво!

Я пошел домой, чесал в затылке два дня, а потом пришел к ним и попросил пустить меня на склад, где лежали новые комплектующие к этой японской системе. На складе было много блестящих трубочек, всяких новеньких полированных загогулин, всего этого я набрал полную машину, поехал домой и начал с этим играть. Начал фотографировать, подсвечивать и они получались как змеи какие-то. Так и пришло название к этой серии – «Змеюки».

Из того что я наснимал были сделаны полосные фотографии для рекламного буклета. При этом, что интересно, одновременно со мной тайком они дали заказ крупной рекламной фирме, и те разработали свою концепцию рекламного буклета, но компания выбрала мою концепцию с полосными картинками. Сделали буклет и стенды и получили этот огромный заказ. Тогда мне предложили три тысячи долларов или машину «Toyota». Я уехал от них на машине, и потом она мне с женой жизнь спасла, когда мы попали в серьезную аварию.

М.Г.: Как появление цифровой фотографии отразилось на вашей жизни?

Г.Р.: Кардинально и с восторгом, то есть с упоением! Это был так сложно сначала, потому что все программы были на английском, а им я не занимался, мне казалось, что это абсолютно пустое времяпрепровождение. И когда вдруг на меня навалился английский фотошоп, я начал ковыряться со словарем, переводить каждую строчку, каждое слово. Это было мучительно тяжело, но упоительно интересно!

Получил вдруг такие возможности, о которых даже мечтать не мог, потому что примерно 15 лет цветная фотография была оторвана от фотографа. Фотограф только нажимал на кнопку и получал уже готовые фотографии. Он должен был соглашаться с тем, что выдал «черный ящик». Тебе не нравилось, ты понимал, что там зеленые человечки, халтура, и даже если ты пойдешь в лабораторию, особо ни на что повлиять не можешь. Тогда ты не был хозяином, художником, ты просто был «нажимателем на кнопку». Меня это всегда страшно бесило.

Вдруг ты становишься хозяином изображения! Начинаешь быть художником по-настоящему. Ты творец от начала и до конца, влияешь на изображение, когда снимаешь и когда его обрабатываешь. Я по 16 часов не вылезал из-за компьютера.

Георгий Розов. Портреты