Оксана Смирнова: «Не удивлюсь, если появится что-то круче, чем сайты»

Как первокурснице удалось стать звездой глянца, и при чём тут умение носить носки с лоферами

Известный в мире глянца человек, старший редактор GQ.ru Оксана Смирнова с первого курса журфака пишет о мужской моде. Мы встретились с ней в редакции GQ и поговорили о том, как ей работается в этом издании, о влиянии digital, о взаимоотношениях блогеров и журналистов в глянце.

– Оксана, Вас ведь пригласили работать в GQ благодаря популярности вашего блога?

– На самом деле мой путь был гораздо длиннее. Я и в FurFur работала в отделе моды, и на «Дожде». Но начало всему положил именно наш блог.

–А как первокурсницам журфака пришла идея писать о мужской моде?

– Нам с подругой (Яна Лукина, редактор Tatler, автор в GQ) тогда казалось, что в интернете на русском языке про мужской стиль ничего нет. Хотя, как мы потом выяснили, были, например, достаточно популярные мужские форумы, где обсуждали кожаную обувь за немыслимые для нас тогда деньги. Просмотры, тем не менее, собирали не их топики в форуме, а наши посты про то, почему русские мужчины плохо одеваются и как носить носки с лоферами. В общем, мы свою идею блога оформили и отнесли Васе Эсманову (создатель Look At Me), он лекцию на журфаке тогда читал. Через пару дней нам написала Юля Выдолоб, которая только-только из отдела моды «Афиши» перешла в отдел моды Look At Me, и сказала: приходите знакомиться. 2 июня 2010 года на Look At Me вышел первый пост блога LAD про классификацию летней обуви.

– Как вы думаете, почему ваш блог перерос в целый сайт FurFur? Есть ли секрет успеха?

– Мы писали о том, чего сами не находили в интернете, и Юля Выдолоб нам это позволяла. Когда ты только начинаешь, в тебе меньше сомнений. Тебя просят написать про топ-сайдеры или теорию малых дел, ты берешь и пишешь. Еще мы много работали: выпускали по два поста в неделю, и они собирали кучу лайков. Мы не боялись говорить о себе, разговаривали с главными редакторами глянцевых журналов, с дизайнерами, мы не боялись общаться с известными людьми.

– И как вы попали в GQ?

– Именно благодаря такому интервью, которое я брала для Look At Me у Михаила Идова, он тогда возглавлял GQ. А накануне наткнулась в Фейсбуке на сообщение о том, что они подыскивают авторов о моде на сайт. Я спросила, не нужен ли им автор, написала несколько пробных текстов, а через неделю мне предложили работать в штате на позиции младшего редактора сайта. Теперь я всем говорю, что нужно использовать любую возможность.

– Сейчас вы стали уже старшим редактором сайта. Чем ваши обязанности отличаются от того, что делает редактор печатной версии GQ?

– Редактор сайта работает постоянно. Если в журнале раз в месяц «сдача номера», то на сайте «сдача» каждый день. Плюс редактор сайта не только заказывает или пишет текст сам и публикует его, но и «рассеивает» заметку в социальных сетях, следит за откликами и статистикой, чтобы понять, все ли он правильно сделал, чтобы эта заметка нашла свою аудиторию. В общем, мы работаем всегда в аврале, а редакция журнала может позволить себе более спокойную жизнь в начале месяца. (Смеется). Нам нужно каждый день что-то писать и постить, а это не так уж просто.

– А разве вы не берете материалы из печатной версии на сайт, чтобы журнал был одинаково представлен в печати и в digital?

– Да, но мы же не выкладываем их так же, как они выглядели в журнале. Мы не можем себе позволить такие же заголовки, как в журнале, они просто непонятны в интернете. Мы делаем более ясные заголовки — видишь его и понимаешь, что найдешь, если кликнешь и окажешься на странице этой заметки. Иногда мы можем некоторые истории разбить на несколько маленьких и выпускать их на сайте отдельными статьями. Например, был у нас в журнале гид по офисному дресс-коду, материал на несколько разворотов, с картинками, правилами и советами. Мы их все выпустили по одному и объединили тэгом «офисный дресс-код».

Еще один тренд– переупаковка материала. За много лет в печатных СМИ вышло много масштабных историй. Найти их сейчас в интернете — проблема. Однако случаются инфоповоды, когда те старые истории перечитать нужно. В качестве примера: осенью 2013 года в журнале был материал про то, как чистить обувь. Мы его тогда сразу опубликовали на сайте, но рекордного количества просмотров не наблюдали. Осенью 2014-го в противный дождливый день мы снова берем тот пост и публикуем его в соцсетях со статусом в духе «никогда не мойте кожаную обувь водой» – и тут же собираем аудиторию.

– А как вы думаете, тренд на мультимедийность СМИ все еще есть? Или скоро один самый востребованный ресурс, например, сайт GQ вытеснит все остальные платформы журнала?

– Не уверена, что будущее за чем-то одним. Признаться, я не удивлюсь, если внезапно появится что-то еще круче, чем сайты. Если сейчас тренды продиктованы нам устройствами (появился iPad — придумали для него версию журнала, стали чаще потреблять контент с мобильных — сделали версию для мобильных), то вскоре, мне кажется, устройства будут меняться так быстро, что успевать под них подстраиваться будет невыносимо сложно. Тогда появится новый формат хранения контента, который будет упакован, скажем, в 20-ти значный код. Вводишь такой код в любое новое устройство, контент сам под него подстраивается и визуально отображается читателю самым удобным способом. Очень жду этого момента. Полагаю, настанет он раньше, чем нам кажется. Все слишком быстро меняется. Еще несколько лет назад даже Instagram не был так популярен, а сейчас его блогеров знают повсюду.

– А когда вы были блогером, сложнее было обратить на себя внимание, чем нынешнему поколению в Instagram?

– Не могу сказать, что было тяжелее. Если идея хорошая, она найдет свою аудиторию хоть в Инстаграме, хоть на форумах. Может, сейчас блогерам даже тяжелее, потому что когда начинали мы, не было такого количества конкурентов, были свободные ниши. А сейчас за что ни возьмись, это уже кто-то сделал. Но все еще можно найти выделяющуюся тему и обратить на себя внимание, как это когда-то сделали мы.

– Вы разделяете мнение, что блогеры отнимают хлеб у журналистов? Враждуют ли в глянце блогеры и журналисты?

– Ну, какие же мы враги, если блогеры теперь появляются на обложках Vogue и Tatler? Такое мнение бытовало несколько лет назад, тогда считалось, что блогеры более независимы. Мол, в журнале есть реклама брендов, о них в журнале и пишут. А блогеры пишут обо всем. С тех пор все быстро поменялось: блогеров заваливают продуктами разных брендов, присылают вещи в обмен на фото в Instagram, так что независимость их под вопросом. Это просто другой формат. Новость – она короткая, а заметка в блоге близка к формату колонки. Главное – это авторская позиция. Для ее трансляции у нас на сайте есть рубрика «Блоги». Поэтому мы, скорее, работаем на одно дело, но с разных сторон. Редакторы в заметках транслируют официальную позицию GQ, а колумнисты и блогеры — свою позицию.

– То есть чтобы попасть на страницы сайта GQ, не нужно учиться на журфаке, а достаточно быстрее всех написать в своем блоге о модных новинках?

– Не так важно, есть у тебя диплом журналиста или ты сам научился создавать востребованный контент. Ты либо умеешь писать ясно, либо нет. Скажем так, можно добиться успеха и без этого диплома. Журфак дает возможность получить колоссальное количество знаний и навыков, которые тебе потом пригодятся в профессии. От тебя зависит, воспользуешься ты этой возможностью или нет.

«Кремнистый» путь стартапера Марины

Как российский проект вырос в американском бизнес-инкубаторе

Марина Могилко, 26 лет, сооснователь и руководитель портала LinguaTrip для желающих изучать иностранные языки за рубежом. Живет и работает в Кремниевой долине (США). Марина рассказала, как создала свой проект и попала в один из крупнейших бизнес-инкубаторов мира.

— В России есть Сколково и другие бизнес-инкубаторы для стартапов. Как вышло, что вы оказались в американской Кремниевой долине?

— У нас были предложения и в России, но мы сразу должны были отдать часть бизнеса: к нам в совет директоров навязывались люди со стороны инвестора. Из-за этого просто исчезает мотивация работать над компанией, поскольку ее большую часть фактически отдаёшь. В Фонде развития Интернет-инициатив нам сказали, что проект никому не нужен и лучшее, что мы можем сделать — закрыться. А в Кремниевой Долине у нас получилось так: я общалась с представительницей проекта «500 Startups», и она сразу четко поняла проблему, поскольку сама искала школу за рубежом и не могла найти площадку, где можно было бы все сразу забронировать и купить.

— Какие были первые эмоции после получения приглашения в Долину?

Марина Могилко
Марина Могилко

— Мы долго к этому шли, долго ходили по собеседованиям с инвесторами, и длилось это более полугода. Было уже ощущение, что никаких инвесторов мы не найдем и просто будем медленно-медленно сами расти. Естественно, когда приглашение пришло, была какая-то эйфория! Причем пришло оно первого апреля, поэтому мы не верили — говорили, что это шутка. Собрались же мы достаточно быстро — буквально за два дня — и уехали!

— Если бы вам пять лет назад сказали, что у вас будет свой проект, с которым вас пригласят в акселератор Кремниевой долины, как бы вы отреагировали?

— Я бы не поверила! Было так забавно, я давно слышала про Долину, но была уверена, что никогда туда не попаду, потому что я не программист. Для меня это было чем-то крутым, но я не могла поверить, что я когда-нибудь как-то впишусь в технологические стартапы. Но, как оказалось, все возможно.

— Изначально в 2013 году LinguaTrip создавался как платформа для бронирования курсов за рубежом. А какие вы видите перспективы для развития портала?

— У нас такая цель: человек, который хочет учить язык, должен найти на площадке абсолютно все. Например, если он только начал и ему хочется попрактиковаться — мы создали возможность поговорить с носителями языка. Если он хочет сначала учить язык по Skype – у нас есть учителя, занимающиеся по Skype. Если он хочет поехать изучать язык за рубежом — у нас есть школы, даже на программы высшего образования мы тоже сейчас направляем. Я думаю, что мы продолжим укреплять позиции, потому что мы хотим заполнить весь спектр практики языка.

— У вас популярный личный блог на YouTube: почти 50 тысяч подписчиков. Можно ли считать его частью вашего проекта?

— Да, конечно. Я настолько люблю то, чем занимаюсь, что у меня нет разделения, где личная жизнь, а где работа — все перемешано! Я бы не сказала, что это 100% бизнес: это то, что мне нравится делать. В то же время блог действительно играет большую роль в бизнесе: у клиентов возникает больше доверия, когда они видят того, кто непосредственно делает компанию.

— Насколько часто бывает такое, что о вашем проекте люди узнают именно из YouTube, а потом приходят на ваш сайт и пользуются услугами: от подбора курсов до консультаций?

— Таких очень много! Иногда люди даже не думают, что хотят куда-то поехать, но смотрят блог и понимают, что это реально — в течение месяца собраться и поехать куда-то поучиться хотя бы на пару недель. И наоборот, есть такие, кто приходит на сайт, смотрят мои видео из блога, которые мы размещаем, понимают, что это все реально и решают: все, я точно еду!

— В своей книге «Почему никто не рассказал мне это в 20?» Тина Силиг, профессор Стэнфорда, утверждает, что не нужно бояться неудач, потому что они зачастую даже более важная часть процесса, чем успехи. Вы согласны с этим утверждением?

— Да, сейчас эта мысль очень популярна. Мне кажется, самое важное — когда после неудач ты встаешь и продолжаешь двигаться дальше, получается своеобразная «закалка» — ты знаешь, что уже был в подобной ситуации и как-то из нее выбрался.

— Назовите неудачи, с которыми вам пришлось столкнуться.

— Не знаю, насколько это можно назвать неудачей, скорее, это естественный процесс с его сложностями. Когда мы создавали LinguaTrip, у нас уже был похожий офлайн-бизнес в той же сфере. Мы начали делать LinguaTrip в 2013 году, когда начал потихоньку валиться доллар, все валюты поползли, и люди перестали активно ездить за рубеж. В 2014 году начались события на Украине, санкции, и люди вообще перестали ездить. То есть наш офлайн-бизнес был на нуле, и в то же время мы строили новый онлайн-бизнес. По идее, хуже времени нельзя было придумать: денег не было вообще, наш фаундер устроился на другую работу, чтобы реинвестировать зарплату в наш бизнес, самим себе зарплаты выплачивали по 3500 рублей в месяц, жили у родителей. Но потом, уже в 2015 году, когда мы запустили LinguaTrip, многие компании, не пережившие кризис, закрылись, мы же вышли на рынок и захватили клиентов.

— А что бы вы посоветовали тем, кто только начинает свой бизнес и сталкивается с неудачами и критикой со стороны окружающих?

— Надо понимать, что большинство людей через это проходят, но не все про это рассказывают — обычно любят рассказывать success-stories, но никто не любит рассказывать, как он сидел годами, что-то строил, а ему говорили: все отстой, все плохо. Сейчас таких историй появляется все больше и больше: на сайтах вроде Medium.com люди рассказывают свои истории, о неудачах в том числе. И когда ты читаешь и видишь, что человек сейчас уже успешен — это, наверное, больше всего мотивирует. Еще важно оставаться собой. Если решил стать предпринимателем, ты должен сам принимать решения. Даже если директор ФРИИ говорит, что тебе надо бы закрыть проект, потому что он наверняка не полетит, ты должен сам решать, продолжать тебе или нет. И это будет в любом случае более верно.

 

«Если летчиков так часто сбивают, значит, идет война»

О том, какое будущее ждет профессию, — журналист Валерий Панюшкин

— Нужно ли призвание, чтобы стать журналистом? Как это, например, бывает у поэтов? Или журналистике можно научиться?

— У меня есть два ответа на этот вопрос. В общем, мы делаем довольно простые вещи. Ничего такого особенного мы не делаем. Журналисты отличаются тем, что они все делают плохо. Пишут плохо, потому что есть специальные люди, которые хорошо пишут — они называются писателями, снимают журналисты тоже плохо, да. Последнее время опыт написания текстов в социальных сетях показывает, что вполне странные, непонятные люди могут вдруг стать ужасно популярными, средством массовой информации, и даже грамотность для этого не очень нужна. Получается, что если есть чутье на общественный запрос, то это талант современного журналиста. И это ужасно (смеется). Потому что люди довольно часто пишут не то, что думают, не то, что узнали, поняли, а то, чего от них ждут.

— Сегодня блогеры и СМИ — это примерно одно и то же. Действительно ли популярный блогер делает ту же самую работу, что и журналист?

— Блоги отличаются от СМИ полным отсутствием какой бы то ни было системы верификации фактов. В газете, например, предполагается некоторая система фактчекинга, которой более-менее принято доверять. Нет никакого способа отличить правду от лжи в интернете. Ее нет до такой степени, что никто уже даже и не пытается ее отличать. Заранее известно, кто что скажет, потому что есть заранее выбранная вами позиция. Важно выкрикнуть это первым, и тогда все будут вас «лайкать». Работа блогера — первым выкрикнуть какую-нибудь банальность. При этом важна именно банальность, потому что небанальность не понравится большому количеству людей. Профессия журналиста, как я ее помню, заключалась в том, чтобы найти какой-то факт. Предложить какое-то его объяснение, ранее не известное. И в этом смысле, конечно, журналисты и блогеры абсолютно разные люди. Но внешне никакой разницы между ними нет. И поэтому журналистская профессия уничтожается абсолютно. Если непроверенный факт продается так же хорошо, как проверенный, то для чего их тогда проверять? С этим ничего поделать нельзя. И нельзя будет поделать до тех пор, пока в интернете не появится какой-то механизм, как отличать правду от лжи. Пока его нет.

— В лекции на «Дожде» вы говорили о том, что с помощью ненависти легче добиться популярности. Как это, например, делает Навальный. Будут ли писать только о плохом или же найдется место разговорам о хорошем?

— Мир же стал совершенно невыносим. В обозримое время его либо разнесет к чертовой матери, либо люди как-то изменят свои отношения. Для понятного примера рассмотрим развод. Люди, которые любили друг друга, вдруг начинают со страшной силой друг друга ненавидеть. Если они нормальные люди, то у них отношения после расставания складываются. Вот что для этого нужно и какие изменения нужно пройти — не очень понятно, но при этом понятно абсолютно, что жить в такой атмосфере ненависти, в которой мы живем сейчас, совершенно невозможно. И либо мы друг друга разорвем, либо мы как-нибудь договоримся. После Октябрьской революции 1917 года в отделившейся от Советского Союза Финляндии произошла гражданская война, за время которой было уничтожено 30% населения. Оставшиеся 70% с удивлением поглядели на это и стали жить нормально. То есть как это будет, я не знаю, но либо отыщется какой-то способ разговаривать, основанный не на ненависти, либо мы убьем друг друга.

— Возникает вопрос: почему вы решили не вовсе уйти из профессии, а все-таки остаться в ней, но писать на другие темы?

— Благотворительность — это единственная сфера, в которой можно что-то сделать. Поправить мир. Мы же начали с того, что журналисты в целом плохо пишут, плохо снимают. Единственное, что они делают хорошо — это влияние. Мы живем в ситуации, когда повлиять на политику — невозможно, на экономику — невозможно, на законы — невозможно, на суды — невозможно. Вместе с тем, в 1998-ом году, например, дети, больные раком крови, умирали в России в 98% случаев, а сейчас всего в 25%. И это сделали мы. Не я один, но я был одним из тех, кто это сделал. Примерно 4 тысячи детей каждый год, которые в 90-е годы и до этого умирали, теперь выздоравливают. Я имею к этому отношение. У меня есть ощущение, что я сделал мир лучше. Это вещь, которой значительно интереснее заниматься. У тебя получается что-то.

— В одной из своих публикаций на «Снобе» вы писали, что считаете себя «сбитым летчиком». Почему «сбитый»?

— Ты сначала занимаешься репортерством, потом ты становишься каким-нибудь обозревателем, колумнистом, редактором или тебя зовут куда-нибудь. И ты делаешь более стариковскую работу, где надо меньше бегать, зато больше думать. Моя подруга, Катя Гордеева, поехала в США и вдруг там увидела живьем Боба Вудворда. Приехала совершенно обалдевшая, ведь это как Пушкина встретить. А Боб Вудворд жив-здоров, он на какой-то важной должности. Очень уважаемый. А Уотергейт… когда это было? 60-е?…

— Начало 1970-х.

— Да. Ему, получается, сейчас около 70-ти. И вы не назовете в России никакого 70-летнего журналиста, который продолжал бы действовать. Все те, кто были журналистами в 70-ые — 80-ые, — их уже нет. И их опыт не используется никак. Все люди, которые работали журналистами в 90-ые годы, — их осталось… Венедиктов, разве что. Больше никого! А они что-то умеют, знают. Сергей Пархоменко прекрасный редактор, Андрей Васильев вообще гений. Но факт остается фактом, что лучший медиаменеджер Андрей Васильев не имеет вообще никакой работы. Как и Сергей Пархоменко. Ведет какую-то передачу на «Эхе», но главное его свойство заключается в том, что он редактор. Причем хороший. Все «сбитые летчики». Поколение младше меня тоже ведь потеряли работу ВСЕ. Можно находить исключения, но одно только перечисление звезд журналистики, которые не имеют работы, приводит нас к очевидной констатации того, что что-то там не так. У Леонида Парфенова работы нет. У Андрея Лошака работы нет. У Екатерины Гордеевой работы нет. У Олега Кашина работы нет. Ни у кого нет работы. Это простая система умозаключения. Если летчиков так часто сбивают, значит, идет война. Потому что в мирном небе авиакатастрофы случаются, но это из ряда вон выходящее событие. Когда косят всех, ты понимаешь, что мы находимся в состоянии войны всех со всеми, и уже хочется, чтобы она закончилась. Нет уже сил никаких.

— А стоит ли идти учиться на журналиста или все-таки получить классическое гуманитарное образование, например, историческое?

— Приемов, как в боксе, крайне мало, объяснить их можно за час. А дальше их нужно отработать, поэтому я не понимаю, чему журналистов учат. Зато я вижу, что журналистам страшно не хватает гуманитарного образования. Пока ты объясняешь какую-то сложную вещь, человек, который написал простой твит, уже обыграл тебя. Поэтому вот знаменитая история с вопросом про блокаду Ленинграда на «Дожде». Этот вопрос задан людьми, которые ничего не знают про блокаду, людям, которые ничего не знают про блокаду. В результате возникают разные истории, бешеная популярность, гонения, закрытие… И это все на основании полной белиберды.

— Как вы думаете, чего ожидать дальше? Так и будут писать только про то, что хотят видеть? И будут ли проверять информацию?

— Тут полное уничтожение и распад профессии не рассматривать, да? (смеется). Есть довольно много мест, где никакой журналистики нет. Нет собственного информационного поля. Первая вещь — нахождение некоего критерия достоверности. Совершенно не понятно, как этот критерий достоверности будет найден. Стоит вспомнить Новгородское вече, когда решения принимались силой крика. Но этот шум однажды институционализировался. Как-то, видимо, и здесь будет институционализирован. Вторая вещь — уровень терпимости. Пока он не появится, мы будем друг друга уничтожать, но однажды он появится, и те, кто останется, не будут уничтожены (смеется). Полагаю, что журналистика к тому времени очень сильно изменится. Это будет какая-то очень мало узнаваемая вещь. Посмотрите, как изменилась музыка. Когда мне было столько же лет, сколько сейчас вам, главной единицей музыки был альбом. Пластинка. Все! Этого нет. Все, за что бились, теперь не имеет значения. Примерно такая же вещь должна быть с журналистикой. Будет нечто новое, о чем мы сейчас и не догадываемся.

Дмитрий Веселов: Почему одни страны богатые, а другие – бедные?

Эксперт в сфере экономического роста считает основным драйвером экономики человеческий капитал

Автор десятков научных статей по теории экономического роста и политической экономике развития, кандидат экономических наук, обладатель степени PhD в Сорбонне (Université Paris 1 Panthéon-Sorbonne) Дмитрий Веселов рассказал о том, почему одни страны бедные, а другие богатые, почему важно инвестировать в образование и почему человеческий капитал становится основным драйвером экономического развития.

Российская экономика — это административное здание

— Дмитрий Александрович, признаюсь честно, с трудом нашла ваш кабинет, в этом здании на Шаболовской довольно трудно ориентироваться. А с каким зданием вы бы сравнили российскую экономику?

— Наверное, российская экономика – это административное здание, казенное во многом. Потому что государственный сектор в нашей экономике сейчас играет большую роль. Он действует по принципу иерархии: есть начальник, есть подчиненный. И российская экономика живет во многом по этому принципу.

— И кто главный в этом административном здании? Кто всем управляет?

— Мне кажется, что современная российская экономика переходит к иерархической системе управления, то есть основные решения о развитии экономики принимаются бюрократическим аппаратом – будь то правительство или государственные компании. Такой механизм управления экономикой может быть эффективен только в определенных фазах развития. Как только экономика переходит в фазу, когда необходимо создавать новое – товары, услуги, искать новые способы повышения производительности, заполнять неизвестные ниши, — гораздо более эффективной становится другая структура. Она называется сетевой.

— В чем разница между иерархической и сетевой экономикой?

— В иерархической экономике у вас есть крупный завод. Вы можете вложить в него много денег, и он даст колоссальную отдачу. Это экономика советской индустриализации. В сетевой экономике этот ресурс уже исчерпан: Вам не нужно больше руды, но у вас есть миллион человек. И среди них есть 10% людей с идеями. И если они их реализуют, даже 1% этих идей – ваша экономика изменится. Но для того, чтобы они их реализовали, нужны институты равенства всех перед законом, защиты прав собственности, институты, которые поощряют предпринимательскую инициативу, а, значит, доступ к кредитным средствам. И самый главный, фундаментальный институт – независимая судебная система: защита прав собственности, гарантия прав и свобод.

Чтобы экономика развивалась, надо предоставлять возможность талантливым людям создавать свои компании

— Для такого перехода, насколько я понимаю, нужно много времени. Какие меры по поддержанию экономики, на ваш взгляд, необходимо принимать прямо сейчас?

— Российская экономика сейчас находится на грани стагнации. Это не связано с мировым финансовым кризисом, это, скорее, внутренний вопрос. Поэтому, мне кажется, назрели, прежде всего, реформы, направленные на уменьшение количества государственных корпораций и государственного влияния в экономике. Чтобы экономика развивалась, надо предоставлять возможность талантливым людям создавать свои компании, реализовывать свои проекты. И при этом оставаться в России. И силовая структура власти, вообще власть, должна завоевать доверие предпринимателей. Средства бюджета, которые сейчас распыляются государственными корпорациями, государственными структурами на самые разные цели, должны стать инвестициями в человека, то есть в образование, здравоохранение и социальную политику.

— Экономическая модель (тема вашей диссертации в Сорбонне) может подсказать, куда двигаться дальше?

— Моя модель не была предназначена для выработки конкретных мер экономической политики. Она нужна, чтобы усилить наше понимание того, почему одни страны богатые, а другие – бедные. То есть понимание влияния различных групп интересов на результаты экономической жизни страны. В частности, в моей модели я постарался ответить на вопрос: «При каких условиях общество может поддержать реформы, направленные на усиление свободы предпринимательства, усиление конкуренции, уменьшение монополии экономики, создание равных условий для всех перед законом?»

— Как вы ответили на этот вопрос?

— Получилось два варианта ответа. Первый: когда есть стимул или интерес к коалиции между элитами. Элиты – политические деятели, владельцы предприятий и т. д. – заинтересованы в уменьшении конкуренции. Они получают выгоду от существующих активов, им не имеет смысла конкурировать. При этом средний класс, или квалифицированная рабочая сила, в эту коалицию, как вы понимаете, не входит. И в этом смысле коалиция большинства выбирает закрытые институты. Это как раз связано с иерархической структурой, о которой мы с вами говорили. С доминированием государства. С доступом только определенных лиц к экономической деятельности. Другой вариант, когда мы выходим на реформы, поощряющие экономическое развитие. Для того чтобы реализовать этот вариант, есть несколько возможностей. Первая – повышение общего уровня образования, то есть акцент на человеческом капитале как на двигателе экономического развития. Если большая часть общества будет иметь доступ к качественному образованию, она же должна создать спрос на институты открытого доступа – равенства всех перед законом, доступности кредитов для развития бизнеса, открытой правовой системы. Второй момент – это снижение неравенства в доходах. Третий – открытие новых возможностей для роста. Эти три фактора могут изменить политическое равновесие.

Когда мы говорим о человеческом капитале, то важно понимать, что каждый человек – единичка

— В одном из своих интервью вы сказали: «Весь мой научный путь связан с вопросом «Почему?» и попыткой найти ответ на него». Ответы на какие «почему» вы ищете сейчас?

— Конкретно сейчас мы разрабатываем любопытный проект, связанный с динамикой неравенства в современном обществе. Есть такая теория, почему социальный конфликт, который существовал в индустриальном обществе, сошел на нет. Точнее, конфликтов было два. Один – между капиталистами и работниками. Второй – между капиталистами и землевладельцами. История заключается в том, что есть два абсолютно разных драйвера экономического развития. Первый драйвер – это физический капитал. Это крупные заводы, здания, оборудование, машины, инфраструктура. Когда мы говорим о физическом капитале, мы понимаем, что необходима концентрация ресурсов. Нужно вкладывать значительные средства, чтобы этот капитал создавать. То есть высокий уровень неравенства здесь поощряет развитие. Но если мы посмотрим на современное общество, часто возникает ситуация, когда новые идеи или проекты связаны не столько с инвестициями в мощности, сколько с наличием группы заинтересованных талантливых людей, которые решили сделать что-то новое в этой цивилизации. То есть появляются целые отрасли и силы, которые ориентируются на второй драйвер развития – человеческий капитал: образование, квалификацию, таланты людей. Когда мы говорим о человеческом капитале, то важно понимать, что люди, каждый человек – единичка. И нужно вложить в каждого человека. Получается, наоборот, нам нужно, чтобы ресурсы были распределены равномерно между людьми, чтобы каждый мог достичь лучшего. Если общество переходит к отраслям, которые сфокусированы на человеческом капитале, то оно меняет свою структуру. Мы рассматриваем, почему одни общества это сделали, а другие нет.

— Вы – исследователь, который делает прогнозы на десятки лет вперед. Что бы вы спросили у экономистов, которые будут жить лет через 50 и воочию увидят, сбудутся эти прогнозы или нет?

— Мне было бы интересно узнать у них, как изменилась экономическая теория, поскольку экономическая теория очень резко, можно сказать, революционно меняется в последние десятилетия. Экономика интересна тем, что она качественно меняет свое состояние. И в этом смысле делать долгосрочные предсказания очень сложно. Поэтому теория роста, которой я занимаюсь, призвана объяснить то, что мы видим сегодня. Объяснить это в контексте всей мировой истории – очень любопытная задача.

Лошадиное здоровье и ослиное упрямство

Константин Эрнст: «Отдавать столько энергии можно только тому, что любишь»

— «Первый» — самый популярный телеканал в России, и это отчасти благодаря вашему руководству. Поэтому было бы очень интересно узнать о специфике вашей работы.

— Когда я пришел на канал, он, надо сказать, не был самым популярным. Уже вышел НТВ, и Второй канал тоже был в хорошей форме. Но когда есть большой потенциал, который плохо используется, добиться успеха легко. В последнее время я понял, что самое сложное – это удерживать первенство. Если ты даешь высокий результат, все видят, какой ты крутой. А если не даешь результата – тоже все видят. Такая трагическая вещь.

— Как технически протекает ваша работа. Какой у вас график? Бывает ли у вас отпуск?

— Сейчас я начинаю работать довольно поздно, в девять тридцать. Первые десять лет работы начинал в восемь. Уезжаю я в одиннадцать, а раньше – в полвторого ночи. Так что у меня нормальный рабочий день. В субботу после обеда обычно выходной, воскресенье – всегда рабочий день. Отпуск бывает. В этом году был самый длинный – меня не было три недели. Но если тебя физически нет на канале, это не значит, что ты не работаешь. Это всегда стопроцентное включение, независимо от локации. Скорее не работа, а служба. Если не военная, то с таким же графиком и включенностью, как во время боевого похода.

— С чего обычно начинается ваш рабочий день?

— Со звонка дежурному по новостям. Следом – в свою приемную, которая работает 24 часа в сутки. У меня существует график, расписанный на многие недели вперед, и каждый день он ломается. Потому что телевидение – это одна из точек, через которые проходит время. И на него надо реагировать – встречами, изменениями в сетке, определением тематики программ, поиском новых людей и созданием проектов, которые лучше всего этому времени соответствуют. Я не склонен к зависти, но искренне завидую людям, которые могут назначить встречу за три недели, заказав на 26 число столик на восемь вечера. И придут, и ничего у них не случится. Мне это кажется настолько восхитительным и настолько про стабильность жизни.

— Вы вообще с удовольствием приходите на работу?

— А иначе я бы здесь не работал. Отдавать столько энергии можно только тому, что ты любишь.

— Выступаете ли вы в качестве сценариста для «Первого канала»?

— Я скрываю это и никогда не подписываю свои проекты.

— Вы участвуете творчески как-то иначе?

— Скажем так, я участвую творчески абсолютно по-всякому. Во всем контенте «Первого канала». Люди, не понимающие кухни телевидения, уверены, что можно сидеть в кабинете, читать газету и разговаривать по большому телефону спецсвязи. А толпы людей тем временем будут что-то придумывать и снимать. К сожалению, это не так, и все это очень хэндмэйд.

— А какими проектами «Первого» вы гордитесь прежде всего?

— Я не стану их перечислять по одной причине. Канал вещает 24 часа в сутки, и я за это отвечаю уже 20 лет. Не перечислив ряд хороших программ, которые не являются моими любимыми, я обижу людей, которые их делают. Мы же занимаемся не только тем, что нам нравится. Есть аудитории, к которым лично я не принадлежу. Но учитывать их интересы и симпатии должен обязательно. Например, я никогда не буду смотреть концерт какой-то исполнительницы. Но я знаю, что у нее есть зрители, поэтому буду его снимать и показывать. Я придумал программу «Давай поженимся», но не являюсь её регулярным зрителем. Это хороший и популярный проект, но необходимости его ежедневно смотреть я не испытываю. Хотя понятно, что за эфиром канала я слежу максимально внимательно, просто что-то вызывает мой личный интерес, а что-то нет. Ни на судьбе этих программ, ни на их месте в сетке канала это ровным счетом никак не сказывается.

— Какие личностные качества помогают справляться с должностью руководителя?

— Лошадиное здоровье и ослиное упрямство. Я никогда не собирался руководить каналом и вообще не очень хотел заниматься чем-то одним. И на телевидении задержался надолго, возможно, потому, что это место, где можно заниматься много чем сразу. Здесь в одной точке сходятся творчество, политика, экономика, менеджмент, психология. Здесь высочайшая концентрация амбиций, и справляться с этим — одна из самых сложных задач. Люди, делающие телевидение, либо поразительные энергетические доноры, либо чудовищные вампиры. Так что это еще и работа, связанная с невероятными потерями энергии. Знаю очень многих людей, которые мечтали бы сесть на моё место. Думаю, им хватило бы нескольких дней, чтобы от этого места бежать без оглядки.